Серая пелена тумана не рассеялась ни к полудню, ни к следующему утру. Дождавшись, пока муж уйдет на очередные сутки в дежурку, я достала из комода старую желтую шаль, туго повязала ее поверх пальто и вышла из дома. Под ногами хлюпала раскисшая земля.
Городское кладбище находилось на самом отшибе, за железнодорожными путями, где заканчивались ровные ряды асфальтированных дорог и начинались бесконечные пустыри. Сектор для безродных и неопознанных, располагался у самого забора, в низине, куда стекала вся талая и дождевая вода.
Здесь не было ни гранитных плит, ни оградок. Только одинаковые, осевшие холмики глины и серые колышки с наспех прибитыми жестянками. Вместо имен на них черной масляной краской были выведены инвентарные номера.
Я шла между этими холмами, увязая в грязи по лодыжки, и судорожно сжимала в кармане фарфоровый осколок — всё, что осталось от разбитой накануне чашки. Туман стоял такой плотный, что силуэты старых тополей казались призраками, застывшими в вечном карауле.
У самого края участка, где земля была еще свежей и рыхлой, я увидела колышек, краска на котором даже не успела толком высохнуть. «Неизвестный № 412».
Я опустилась на колени прямо в сырую, холодную глину, не заботясь о пальто. Силы разом оставили меня.
— Илюша… — тихо, одними губами позвала я, и этот звук тут же утонул в глухом рокоте проходящего где-то за насыпью трамвая. — Живой… Ты ведь был живой.
Я достала из кармана осколок фарфора и принялась медленно, бережно разгребать пальцами вязкую землю у основания колышка. Ногти забились черной грязью, пальцы онемели от холода, но я упрямо копала, пока не сделала небольшую лунку. Туда я опустила этот белый кусочек — мою тайную поминальную чашку, которую я сорок лет держала для него. Земля легко приняла этот дар, скрыв его под слоем сырого дерна.
— Прости меня, — прошептала я, глядя на бездушную жестянку с номером. — Прости, что не услышала. Что не открыла тугую раму.
Сзади послышался тяжелый шаг, хруст ветки. Я вздрогнула и резко обернулась, натягивая шаль на самое лицо. Из тумана, пошатываясь, вышел угрюмый смотритель кладбища в брезентовом дождевике, с лопатой на плече. Он остановился, сплюнул под ноги и долго смотрел на меня мутными, безразличными глазами.
— Эй, хозяйка, — хрипло крикнул он, затягиваясь сигаретой. — Ты к кому это здесь пришла? Тут наших нет. Тут только пришлые да бесхозные лежат. Ошиблась сектором, шагай к центральной аллее.
— Да… — я поднялась с колен, пряча грязные руки в карманы и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ошиблась. Перепутала в тумане. Искала могилу знакомого, да, видать, не туда свернула.
Смотритель кладбища сделал шаг вперед, и блеклый дневной свет упал на его иссеченное глубокими морщинами лицо. Под нависшими седыми бровями тускло блеснули глаза — и мир вокруг меня с грохотом рухнул, растворяясь в ледяной пустоте. Сквозь пройденные годы, сквозь шрамы, седину и асимметрию носогубных складок у рта на меня смотрел он.
Это был Илья.
Мой Илюша, которого я зарыла в мыслях под каменистой землей Гиндукуша. Моя первая, единственная любовь. Он выжил. Но ад афганского плена, сумасшествие и долгие годы бродяжничества выжгли его дотла, превратив в ожесточенного смотрителя этого Богом забытого пустыря. Всё это время мы жили в одном городе. Ходили по одним улицам. Он зарывал в землю неопознанных мертвецов, среди которых сегодня оказался тот бедолага, что когда-то подобрал или украл его старый армейский жетон. Тот самый бедолага, что ночью стучал веткой в мое окно, пока настоящий Илья спал в своей кладбищенской сторожке.
— Ну чего стоишь, Мария? — проворчал он, раздраженно поправляя черенок лопаты. — Сказал же, уходи. Скоро потемнеет, туман накроет — дорогу назад не найдешь.
Он назвал меня по имени, но в его голосе не было ни капли узнавания. Для него «Мария» было просто привычным местным именем, случайным словом, слетевшим с губ. Война и время стерли из его памяти мое лицо так же надежно, как стерли его имя из официальных списков живых.
— Да… Простите, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут ледяные слезы, смешиваясь с каплями тумана. — Уже ухожу.
Я развернулась и побрела к выходу. За спиной шумел загородный тракт, где-то надрывно гудел невидимый трамвай, а земля лениво поворачивалась в своей холодной вышине, навсегда растворяя нашу страшную, немую драму в своем привычном, седом и вечном тумане.
