Страх парализовал меня. Он навалился всем телом и больно сжал грудь. Ничего не видела, только слышала его тяжёлое дыхание, чувствовала резкие движения раздирающие нежную кожу с каждым толчком и боль, разрывающую меня изнутри. В какой-то момент сознание стало уплывать, я проваливалась в темноту. Он продолжал двигаться с каждым толчком усиливая боль во всём теле.
Задыхалась, с трудом втягивая воздух сквозь тряпку. Не могла ни о чём думать. Хотела только одного, чтобы всё это скорее закончилось.
Наконец он напрягся, после нескольких сильных толчков с гортанным хрипом излился в меня и замер. Потом сполз, полог палатки тихо зашуршал, и наступила тишина. Я поняла, что он ушёл.
Осталась лежать на грязном спальном мешке, чувствуя липкую сперму между бёдер. Плакала, мысли путались. Отец храпел в соседней палатке, всего в нескольких шагах от меня, ничего не подозревая. Не знала, что делать. Взяла в руки телефон, хотела позвонить маме, но сигнала не было. Каждый шорох листьев, каждый треск ветки заставляли меня вздрагивать.
Включила фонарик, достала влажные салфетки и попыталась привести себя в порядок. Тёрла так, будто могла стереть всё случившееся, причиняя себе ещё большую боль, лишь бы заглушить унижение, стыд и страх, всё ещё пульсировавшие во мне.
Меня трясло. Не знала, как отгородиться от этой реальности. В голове крутился вопрос, острый, как осколок стекла. За что? Пыталась найти хоть какое-то объяснение. Может, сказала что-то не так? Не так посмотрела? Засмеялась слишком громко? Чем дала повод? Может из-за того, что надела короткие шорты? Мысли цеплялись одна за другую, становились всё нелепее. Я искала причину в себе, не принимая то, что её могло вовсе не быть.[/justify]
Перебирала вопросы в уме, как речные камни. До этой ночи близость в моей жизни уже была, знала что такое желание, доверие, выбор. Теперь даже эти воспоминания стали чужими, тоже оказались вымазаны грязью. Но дело было не в чистоте, у меня украли право выбирать, без моего согласия кто-то ворвался в меня, в мою жизнь и навсегда её изменил.
Утром никому ничего не сказала, чуть свет, вышла из палатки и пошла к реке смыть с себя всё. Понимала, что смою следы насилия, думала об этом всю ночь. Я пила водку со всеми, пусть всего один глоток, но пила, а когда найдут его, то скажет, что сама согласилась. Но больше всего боялась за отца: если узнает кто — убьёт и рука не дрогнет. Не видела насильника, помнила только запах перегара, бензина и что-то на его рукаве, наверное пуговицы.
Когда вернулась, рыбаки размахивали удочками, готовясь к утреннему лову. Мир продолжался с невыносимой обыкновенностью, будто ночью ничего не случилось. Кто-то из них несколько часов назад меня изнасиловал, а теперь улыбался, как ни в чём не бывало. И я не знала кто. Подходила к каждому, принюхивалась, смотрела на рукава и ничего не находила.
Заставила себя вспомнить вчерашний вечер по порядку.
Геныч ушёл первым. Я видела, как он поднялся с бревна и забрался в свою палатку. Но это ещё ничего не доказывало. Он мог дождаться, пока все разойдутся, и выйти позже. Его палатка стоит ближе всех к моей, пройти несколько шагов в темноте не составило бы труда. Правда, вечером Геныч едва держался на ногах, а утром его так крутило с похмелья, что он с трудом ходил. Хотя это тоже ничего не значило, вполне мог притворяться.
Сан Саныча видела последний раз, когда он пошёл к лодке. Самый молодой, накачанный, пил меньше остальных. Запросто мог решить, что я пьяна. Может залез, что-то говорил, а я ничего не слышала из-за музыки, мог принять молчание за согласие. А что потом? Начал зажимать мне рот? Душить? Нет. Так не ошибаются.
Толян подходил больше всех. В машине разглядывал меня так, будто раздевал. Вечером лип с замыленным взглядом, назвал «рыбкой», да и не отстал бы, если бы дядя Слава его не прогнал. Видел, как я ушла в палатку, знал, что отец пьян и уже ничего не услышит. Глядя на него, думала: смог бы он сейчас так спокойно разговаривать со мной, шутить после того, что сделал ночью? Наверное, смог бы. Тот, кто способен на такое, вряд ли просыпается с чувством вины.
Оставался дядя Слава. Знала его столько, сколько помнила себя: носил меня на плечах, приносил конфеты, когда приходил к отцу, опять-таки вечером прогнал Толяна. Но вчера, когда чистила картошку, наклонившись над ведром, видела, как он смотрел мне на грудь, я выпрямилась и в упор посмотрела на него, а он только улыбнулся. Тогда не придала этому значения, подумала: мужик как мужик, теперь сомневалась. К тому же жил один, давно развёлся. Пил не меньше отца, но сильно не пьянел, мог дождаться, пока всё стихнет.
Подозрения ходили по кругу, менялись местами, а ответа не было. Я наблюдала за каждым, боясь упустить хоть какую-нибудь мелочь. Мне казалось, что тот, кто сделал это, обязательно чем-нибудь себя выдаст: взглядом, жестом, случайным словом.
Отец с Толяном разбирали снасти, споря, какую блесну поставить. Дядя Слава, насвистывая, складывал в рюкзак коробки с воблерами. Геныч, морщась от похмелья, молча с бутылкой пива в руке разводил костёр, подбрасывая в него сухие сосновые ветки.
Ловила их взгляды, всматривалась в лица, надеясь увидеть смущение, страх или вину. Но они смотрели так же, как всегда, спокойно, даже вопросительно.
Сан Саныч возился в лодке с мотором. Подняв канистру, крикнул:
— Толян, ты вчера бензин в мотор заливал?
— Под завязку. Можешь плыть, — ответил тот.
Отец позвал меня с собой рыбачить, но я отказалась. Сказала, что останусь готовить. К обеду все собрались у костра. Каждому наливала в миску наваристую уху, на второе подала рыбу, запечённую на углях. Толян опять сел рядом со мной, налила ему добавку, и молча смотрела, как он ест и нахваливает.
Поздно вечером Геныч повёз Толяна в больницу. Сначала тот без конца бегал в кусты, потом его так скрутило, что он уже не мог подняться, лежал, держась за живот, и выл от боли на весь лес.
Никто ничего не мог понять.
— Может, воды из реки напился? Рыба свежая, уху все ели из одного котелка.
Отец растерянно суетился возле «Газели», повторяя:
— Ну надо же… Ну надо же…
А я стояла у палатки и смотрела, как красные огни машины исчезают за поворотом.
Собрала посуду и пошла помыть её в речке. Сан Саныч подошёл, молча встал рядом и, не глядя на меня, спросил:
— Ты знаешь, какие грибы в этих лесах растут? Меня в детстве бабуля научила в них разбираться.
Губка выпала у меня из рук и поплыла, оставляя за собой мыльный след. Я отложила миску, встала и замерла, не в силах произнести ни слова.
Сан Саныч медленно разжал ладонь. Несколько белых грибов упали в воду и поплыли следом за губкой.
— Эх, Юль, хвост-чешуя… — тихо произнёс он. — Нашёл их в картофельной кожуре.
По щекам потекли слёзы. Он обнял меня по-отечески. Я уткнулась в куртку и разрыдалась.
Сан Саныч гладил меня, успокаивая:
— Ну, ну, малыш, всё будет хорошо.
Сквозь всхлипы уловила едва ощутимый запах бензина. Подняла на него глаза. Он осторожно вытер слёзы с моего лица. Рукав куртки развернулся. Три крупные металлические пуговицы блеснули в багровом свете заката.
