Все мгновенно смолкли. Панчо Вилья разглаживал пальцами свои пышные усы. Сидевшая справа от него девушка, опустив голову, похоже, улыбалась. Слева мать её, закатив глаза, пыталась что-то сказать. Луис с открытым ртом переводил глаза с важного гостя на сестру, племянницу и обратно. Он первым и пришёл в себя.
– Это что же получается – сватовство, что ли? Так со стороны жениха вся его семья должна присутствовать…
– Ну да, сватовство, – мягко согласился Вилья. – Времени на ухаживания у меня нет. Нет и семьи, сирота. А со стороны невесты, гляжу, все налицо…
Мать Луз, отдышавшись, хотела возмутиться, но тут в дверях появился Санчос.
– Вот нитки, иголки. Ткань ребята долго не могли найти, но я им сказал: «Материя не исчезает бесследно, она должна появиться». Нашли в доме портного – и швейную машинку, и целый тюк материи. Хозяин не хотел отдавать, так мы его тоже привели…
– Ты – портной? – строго спросил Вилья дрожащего от страха лысого мужчину. – Ты за революцию?
– Да, сеньор, я за революцию. Но я не портной. Я – закройщик.
– А какая разница?
– Я делаю выкройки, крою по фигуре, а на машинке строчить – это любой портной может. Верните мне «Зингер», сеньор, пожалуйста!
– Слушай, а это идея! – чему-то обрадовался Вилья. – Машинку можешь забирать. Завтра я женюсь на этой девушке, и мы уедем, а ты вернёшься сюда и научишь её мать строчить. Чтобы сеньора в поле больше не работала, а стала портнихой. Согласен?
Благодарный закройщик исчез, закинув «Зингер» на плечо.
– Ну что, дорогие женщины, уже первый час, майские ночи короткие, пора за работу, – распорядился Панчо Вилья. – Берите с собой лампы и всё добро, идите в ту комнатку, а мы тут с Луисом побеседуем…
Когда они ушли, Луис спросил тревожно:
– А вы правда не бандиты?
– Что тебе налить, дорогой мой? Текилы? Давай кружку! – Вилья налил соседу. – Сам-то я мескаль не пью, только кофе. И не курю. Нет, амиго, мы не бандиты. Мы революционеры, воюем за свободу Мексики. Свободу от помещиков, от американской зависимости. За землю крестьянам – тем, кто на ней работает. Вы с нами? Тогда на американцев не надейтесь, гринго здесь не помогут, самим придётся добывать свободу. Жизнь меня научила, что гринго – наши главные враги.
– И ты тоже пеон? Ты убирал когда-нибудь сахарный тростник?
– Я работал на маисовом поле. Но тот, кто хоть раз убирал кукурузу, никогда этого не забудет. Так ведь? Да, я пеон, родился в гасиенде, в помещичьем поместье. Никогда не ходил в школу, потому что отец рано умер, и защитить нас было некому. Сын помещика надругался над моей сестрой. Я убил его и убежал в горы. С тех пор воюю за справедливость. И что, похож я на бандита?
Луис покачал головой, но спросил:
– А ты не обманешь Луз? Ходят слухи, что ты любитель жениться.
– Я отвечу так. Неделю назад мы взяли один город, чуть меньше вашего. Я решил остановиться в лавке у одного старика. У него росли три дочери, красавицы-погодки, которых он держал взаперти на чердаке, так как боялся, что мои влюбчивые мучачос украдут их. Днём старик метался по лавке, отпуская товары покупателям, а вечером ходил с револьвером вокруг дома, отгоняя поклонников. И чем дело кончилось? Сыграли три свадьбы. Я на каждой был посаженым отцом, наверно, оттуда слухи и пошли.
– Ты же католик, сеньор?
– Как и большинство. Только в Иисуса мою веру подорвал год назад один священник. Он прихожанке молодой ребёночка сделал, а сам приказал девушке говорить, что её обманул Панчо Вилья, то есть я. Пришлось ехать в тот город. Собрал народ, заставил негодяя покаяться публично. Оплевали его люди, прогнали. И церковь пришлось закрыть. Разве это дело, скажи?
– А как же без веры-то?
– Я верю в президента нашей страны Франсиско Мадеро! Он пишет закон, хочет отдать землю крестьянам. Это друг всех мексиканцев, хотя и врагов у него много. Как и у меня, поэтому я…
Не успел он досказать, как на городской площади затрещали выстрелы.
– Панчо! – весь обвешанный патронными лентами, адъютант Санчос ворвался без стука. – Они перебили охрану в доме алькальда, думали, что ты там ночуешь! Сейчас мучачос с ними разбираются, никого живым не выпустят…
– Что это было? – спросил Луис, когда они снова остались вдвоём.
– Это колорадос, – коротко ответил Вилья. – Те, кто против революции, охотятся на меня. Мне приходится каждый раз ночевать в другом месте. Бывало, разобьём лагерь, я поставлю свою палатку, Санчос объявит, что командир лёг отдыхать, а я тайком отползу повыше в горы, там завернусь в одеяло – и сплю. Утром мне докладывают, что ночью опять палатку порезали. Раз десять уже пытались меня убить…
Выстрелы стихли. Кто-то затянул «Кукарачу» – победную песню повстанцев. Запахло жареным кофе. «Вива Вилья!» – волнами покатилось с площади. Земля начала подрагивать от сотен ног, пустившихся в пляс.
– Мексиканки, мексиканцы! Ваши песни, ваши танцы… – беззлобно проворчал Панчо Вилья. – Если долго слушать, речи станут слаще халвы. Но уже светает. Что там, за тряпичной дверью – отгадаешь, дорогой мой деверь?
Гадать не пришлось. Грязная занавеска приподнялась, и из комнаты две смуглые руки вынесли цветастую мужскую рубашку. Над открытым её воротом возвышалось улыбающееся, чистое лицо Луз, и выглядела девушка так, словно одета в яркое новое платье, потому что длинная юбка на ней была из той же материи, что и рубашка.
– Санчос! – только и сумел выдохнуть Панчо Вилья. – Скачи за священником! Пусть звонят колокола! Мы идём венчаться!
Три человека молча смотрели, как крупный мужчина, командир боевого отряда, торопливо снимает через голову пропотевшую, серую от пыли рубаху и просовывает голову в новый цветной ворот. И радостно вздохнули все трое, услышав, как довольный рот мужчины прошептал сквозь шикарные усы:
– Как раз! Такая женильная рубашка – ближе к телу! Так и липнет!
И вчетвером они пошли к городской церкви, где их уже ждали.
– Сын мой, сначала вам надо исповедаться! – начал священник, опасливо глядя на Вилью.
– Рад бы, святой отец, – поправляя за поясом пистолеты, отчеканил Панчо. – Но одно перечисление моих грехов заняло бы неделю. А кто много грешил, тому много и прощается. Народ ждёт. Так что, падре, я каюсь и – венчаюсь! Ваше дело – сказать всё, что нужно в таких случаях.
И под сводами городского костёла было сказано всё, что нужно в таких случаях. И были объявлены мужем и женой Панчо Вилья и Луз Корраль. И молодожён вручил прекрасной своей жене голубые бусы «под глазки», а срочно прискакавший на торжество губернатор штата – традиционные тринадцать золотых монет, которые тут же были переданы плачущей от счастья сеньоре Корраль.
Свадьба пела, кричала здравицы «Вива Вилья!» и плясала. И, как пишут в газетах, все были рады друг другу. Рекой лилось пиво и мескаль. Танцевали до трёх часов ночи без перерыва, за столы садились только перекусить…
А с рассветом отряд Панчо Вильи ушёл, оставив «на хозяйстве» нового алькальда. Впрочем, это был уже не отряд: в городе к повстанцам присоединились пять сотен добровольцев. И теперь впереди этой армии ехал её командир в цветной рубашке. Сзади, крепко прижавшись к широкой спине, его обнимала девушка в такой же цветастой юбке – Луз Корраль.
