Произведение «старики» (страница 1 из 2)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Рассказ
Автор:
Оценка: 5
Баллы: 2
Читатели: 669 +1
Дата:

старики

 Я смотрел на узкоплечую, даже как будто плешивую фигурку этого деда, у которого не волосы с лысой головки, а кости вывалились из скелета – и не мог поверить сейчас, что такими бывают мартеновцы. Ещё по великому фильму про заречную улицу я их помнил широкими и белозубыми, высотой с одноэтажную поселковую школу – а передо мной сидел сгорбленный пигмей и через раз шепелявил гнилыми зубами.
 - Дедунь; неужели ты правда в мартеновском цехе работал?
 И тут он проснулся. Из глаз полилось на меня всё то солнце, что железною пикой он выбивал сквозь кипящий леток; мне казалось, что раскалённая лава заполоняет наш двор, улицу следом, и уже там несётся к райцентру, подпихая под сцепку большегрузы с зерном.
 =====================================

 Одной не особенно старой старушке, в соседнем живущей подъезде, очень нравятся распущенные, или распутные как их назвать, жёлтокрасные синие садовые цветы. Всякие там пионы, пиастры и пиолусы вызывают у неё прямо детский восторг, хотя дитём она стала только в последние годы. А вот раньше, когда была взрослой, то работала швеёю на трикотажной фабрике, и наверное там, среди ниток бобинных да машинного масла, она совсем не чувствовала одуряющего запаха природы, которая изо дня в день, с утренней смены до вечера скользила пред ней за оконным стеклом в белом платье весны, за шлейф коей держались такие же гордые инфанты лето-осень-зима, ожидая для себя королевского трона.
 Выйдя с натугой на пенсию – потому что её призывали ещё поработать с молодыми девчатами – старушка вдруг увидала, что почти ничего не видала вокруг, и даже купила большие очки, чтобы всё разглядеть ей получше пришлось. И ахнула – в мире оказалось больше цветов, чем на всей швейной фабрике. А особенно много их было в садовых цветах, и никакие оттенки индиги, охры и кармина не могли передать божественный запах их полутонов подшептаний намёков.
 Поэтому она и решила развести всю эту красоту у себя под балконом, чтобы и другие люди ею любовались – соседи, кто выше живёт, и прохожие, что мимо идут. Ведь ходя каждый день на тяжёлую работу, а потом с неё ж возвращаясь, то обязательно нужно высокое отдохновение душе, которую жадно находишь, глядя хоть у себя под ногами.
 Старушка дольше всех это не понимала, но лучше других это поняла. Она села в дребезжащую машину с бортами – от потрёпанного таксиста с вечным насморком, который он заливал себе в нос каплями из пупырки – и привезла целую армию, нет дивизию, точнее роту, зелёных развесистых горшков из цветочного магазина.
 Вот так начиналось красивое доброе дело. Только с этих пор своего нелёгкого садовничества старушка очень невзлюбила соседских кошек. Конечно же, среди них были и дикие, которые часто прибегали любиться к домашним, потому что холёность и нега всегда привлекают к себе хулиганство да блуд. Но все кошки – невзирая на морду – полюбили кусты и кустишки с цветами как родные пенаты; они громко мяукали там днём и ночью, да тихенько прыскали гадя.
 - Ах так?! Война!?- вскипела пузырями старушка, выплёскивая истеричные слюнки.
 - война, война, война,- мурлыкнуло ей из кустов с разных сторон; и цветы соклонили свои кудрявые головы, полагая что именно они останутся крайними в этой трепещущей битве.
 Самым главным оружьем против наглости кошек во все времена оставалась вода. В ней их топили ещё с малолетства, и по памяти глубокой старины тихий ужас вкрадывался в кошачьи души при виде наполненной ванны или даже хоть мелкого тазика – а самым трусливым хватало и кружки. Кто мыл свою кошку, тот знает об этом: а если забыл, так шрамы от острых когтей поднапомнят ему.
 Длинный резиновый шланг прикупила справедливая старушка; на горловину водяного смесителя бессовестно чпокнула его одним концом, а другой разнузданно взяла в правую руку, как берёт потёртый кольт дрожащую ладонь своего ковбоя.
 ==================================

 - Вы знаете, мужики, какой у него хер?! Как у коня! Я сам в бане видел!
 - Огого! Вот повезло дураку!
 - Успокойтесь. Его жалеть надо, а не завидовать.
 - Почему это?
 - Объясняю. Вот вы рты пораскрыли, а того не разумеете, что такую балду не во всякую дырку засунешь. Правильно? Двухродившая баба, или шалава какая, ещё подпустит его до себя. А если женщина малоёханая, иль даже девка совсем, то она лишь только взглянет на его голую натуру, да и прикажет обстричь всё до нормальных размеров.
 - Гагага!
 - Опять ржёте, жеребцы. А ведь ножницы сей хер не возьмут. Тут надо обтачивать гыглу на большом станке. Голову мужику зажмут в токарный патрон, в жопу загонят железный конус задней бабки – и пройдутся по живому резцом, чтоб осталось навеки.
 - Гогогого!!
 - Не ржите, дураки. Тут нам всем думать надо, чтобы товарищу помочь… Слушай, я тебе посоветую: если уж так сильно любишь девку свою, то тебе надо кровь охлаждать. Тогда она к херу не приливает, и он малость скукоживается. Ты перед этим делом – сам понимаешь – засунь его в морозилку да придави крышкой. А минут через десять выхватывай стервеца и бегом к кровати. Может, успеешь.
 ===================================

 Стоял там большой старинный кирпичный дом. Может и не был он великим строением древности, но что до революции в нём проживало семейство богатых купцов, так о том все соседи болтали. Опирался домяра на куриные яйца – сё называется цементная кладка, когдаче в готовый раствор добавляют корзину яиц, и обязательно с жёлтым а не бледным желтком как сейчас, когда не поймёшь то ли куры неслись, то ли немощи в пёрьях.
 Рядом с ним возносился сарай: худощав, узкоплеч, но на две головы выше дома – потому что в нём до самого верха устроены были насесты для птиц, и наверно средь них были дикие, которым под крышным коньком хозяин тот бывший выбил окошко для взлёта. А внизу, на полу земляном, и доныне накиданы горки помёта, тоже старинного – и если бы антиквары не сильно привередничали, а собирали всё добро с тех далёких времён, то и птичье дерьмо можно было бы сдать в магазин за хорошие деньги.
 ==================================

 - Привет. Тебя подвезти?- Так нарочито спокойно спросила она, что я понял как тяжело ей дались эти заранее заготовленные словечки – вымоченые в уксусе, а потом просушеные под солнцем на бельевой верёвке – и ещё труднее для неё сталось это появление в неурочный час на моей дорожке. И мне бы обрадоваться, подпрыгнув до небесного потолка – что сама, великосветская гордячка ценящая себя превыше перед ней склонённых голов, опустилась всем телом к моим ногам, и приходилось лишь взять сей подарок, растерзав её может в лохмотья за прошлое небрежение мною – но мне стало невыносимо стыдно, не к ней выскомерной, а к её страдающему сердцу и к великой материнской душе, которым она пыталась равнодушием застить глаза да не вышло – и ещё я понял, что всерьёз полюбил её.
 ===================================

 Он уже довольно долгое время был её любимейшим псом. Она подобрала его на дождливой холодной улице – тёпку щенка – выходила сама без матери и приучила кормиться с руки. Он тогда поверил что они единственная родня друг дружке, и поэтому когда подрос то не подпускал никого к ней близко, отгоняя настырных свирепым рычанием.
 Ей особенно нравились его преданные глаза. Они не походили цветом на все остальные в округе – как крепкий заваренный коф с молоком – и отличались глубоким наполнением честью, благородством, отвагой. Казалось, если бы его рвали на части сотней клыков, а она рядом стояла плача и беззащитная – то он – переломанный – грыз бы врагов и последним оставшимся зубом.
 Но пёс быстро рос, и уже стал смотреть на неё как своё, как на взрослую сучку. Она в срок не въяснила ему кто есть кто, не вчинила запреты меж ним и собой – поэтому он почёл большую дружескую привязанность за высокое сердечное чувство, и домогался её, запрыгивал сверху играя как вроде бы. Подружки даже смеялись над ней, уговаривая что это есть лучший из всех кавалеров. Вот только говорить он не мог – всё гы да гыгыгы, такое выражение ласки, такая услада для нежности.
 И она впервые влюбилась. Но не в него. Был там один, которго он и за поклонника не считал, проглядел недотёпу. Нескладный очкарик, тихоня, а вот ей приглянулся – и теперь она пса не впускала в свою личную светелку, шумно готовясь там к свадьбе.
 И был пир. Меня тоже молодые к себе пригласили. Мы там все перепились до срачки, два раза затеяли драку – а так ничего. Пёс какой-то кидался на нас, рвал железную цепку. Но пьяный очкарик с нетрезвой невестой очень быстро смирили его деревянной оглоблей, а потом и дружки хохоча приложились. Сильный мужик оказался – щерея да скалясь, издох как собака.
 ==================================

 Каким бы я был королём при тебе – обожаемой королеве?
 Обязательно добрым, потому что созерцание твоего утреннего счастья после лёгкого пробуждения – словно жёлтая бабочка, вроде уснувшая, тут же вспархивает от махонького касания за её промокашечные крылья – приводит меня в детский восторг, будто получил я от вельможного царственного отца живого коника под седлом, и теперь вместе со свитой могу сам скакать на охоту.
 Я стану для подданых своих справедливым правителем, любящим даже – оттого что ну как можно отказать людям в ласке и нежности, когда ты иха мне отдаёшь не честясь и не сберегая комочки любви вдруг на чёрный день, где они плесневеют в сердечном чулане.
 ===================================

 Парит голубь белый под голубым небом, нимало не опираясь своими широкими крыльями на высокую зелень парковой зоны – и мне кажется, что если бы протянулась крепкая нитка от его плеч ко мне, то я ухватился всей силой и он поднял меня к небесам совершенно свободно – потому что это и есть гравитация космоса.
 Мы бы с ним улетели к серебряным спутникам, которые блёстко кружат вокруг нашей разноцветной планеты, пищат и мигают – одни секретно шпионя, а другие для добрых трудяся дел. И первым из них я бы выколол бесстыжие глазки да спалил микросхемы; зато вторым обязательно подзарядил батарейки.
 Потом голубь подтянет меня до инопланетного корабля, кой уже долгое время висит над древней цивилизацией майя из города чинтахуакля – и я на листе писчей бумаги, которая у них точно такая же, обрисую им все памятники земного величия да десяток важнейших космических формул, чтои помню от дядьки энштейна.
                     ============================

Наверно, эпидемия на деревню пала. Или перемена времён года. Бабке Поле тоже со здоровьем захеровило. Третий день не встаёт, а боль почуяла раньше – ещё неделей Марье сказала, что консервов своих объелась. Полянка харчи овощные в банку закрывает, а в кадушках сроду не солила – и видно, бутыль огуречную плохо прокипятила. Как открыла крышку, на воздух всплыла белая шмага с пузырями – невесть что, да выбросить огурцы жалко.
Прикусила один – дрянной, но через силу пяток скушала с картошкой, а селёдка магазинная вкус собой перебила.
Тут и обдристаласъ бабка. Что ей – панталонов не носит: где рубаху задрала, там и села. Назавтра, как немощь чуток прошла, закопала кучи по всему двору – перед соседьми стыдно. И слегла потом – от волнения то ли, от болезни нервной.
Сейчас спит она, обдыхивая горячечно узкую спаленку. А в зальной комнате, занавешенной, шепчутся старые подруги Марья и Женя.
– Оно, может, и неудобно на


Оценка произведения:
Разное:
Реклама
Книга автора
И длится точка тишины... 
 Автор: Светлана Кулинич
Реклама