Произведение «инопланетянка» (страница 1 из 3)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Рассказ
Автор:
Читатели: 814 +1
Дата:

инопланетянка

 - Ты фаталист.- Да. Но я фаталист величия. Конечно, господь может в любой момент перебежать мне дорогу маленькой чёрнокошкой, запоганив мне этот миг и все последующие события, с ним связанные. А если он станет многотонным слоном, и я окажусь на его пути, то он раздавит меня в лепёшку – не оглянувшись даже на дело ног своих. Но ведь и я могу прикончить его в своей душе даже не по законам религии или атеизма – а просто назло, как маленький ребёнок который уже давно на глазах у отца хочет казаться большим, и чтобы его уважали.
 ==================================

 Учу мальца своего зубки чистить. А то он всё балуется словно карапуз в ванне: наберёт ртом побольше воды с пастой, всосёт всю эту замесь поглубже, и полощет внутри себя самых растерянных микробов, которые спрятаться не успели – когда самые хитрые да подлые уже затаились в мелких кариесных дырочках, что разрастись могут до кратера вулкана, и гореть всю ночь, сильной болью жжа.
 Но как я ни просил пацанёнка, даже ремнём грозился ему, а он всё равно бедовых игрушек своих не бросал.
 Да случай помог. Зубная паста наша называется фтородент – и когда он невнятно проговаривает, да ещё с гнилыми молочными зубками, то слышится мне – второй дед.
 - Как ты сказал? Почему дед второй, а не третий? И куда ты дел первого, маленький пук?
 Тут он сам моих слов понемножку допетрил, и вместе со мною захохотал в унисон контрабасу писклявеньким альтом:- вот это да! значит мы дедушкой зубы чистим! а бабушкой пусть будет щётка!
 Так эта игра его увлекла, приветив к хорошему делу. Правда, однажды он притащил из магазина колгейт да блендамед иноземные, потому что родного деда вдруг не оказалось. Но я ему объяснил, что это извращенские пасты – коля гей и бледный мэн – а так как про позорную голубизну он уже слышал от товарищей по школе, то и не жалея забросил всю дребедень в мусорное ведро.
 ===================================

 Чего-то я всё чаще жалеть себя стал. То ножка болит – в ней ступня припухать стала болью, то ручка свернулась – и локоть трещит как язык у сороки.
 А раньше такого не было. Любое трудное дело на плечах проносил из одного края долгой рабочей смены – к другому, который едва на горизонте виднелся. Сильную боль на ногах перехаживал, когда мне стреляло да ухало во всех частях тела, как тому молодому солдатику, кой прямо из школы, с портфелем и винтовкой, пошёл на войну – и страшно ему хоть до смерти, а сбежать от неё ну никак нельзя.
 Старею, наверное. Нудю под себя. Может, терпения чаша моя переполнилась, и уже надо б слить половину. Куда? да на головы людям, и прямо с балкона. Заорать на весь свет, разверзнув хайло, чтоб до облак услышалось, чтобы от ругани этой осыпались яблоки в райских садах.
 Доколе, господь, ты смеяться над мною будешь? Я что тебе – на смех дался? Обеспечь меня, сыночка свово, жизненной целью, которая мне б осветила тягучие годы пустые – и я себя ей посвящу. Зубами грызть буду судьбу свою, резать душить: но извращу её, суку, великой идее в угоду.
Ты только дай, укажи… намекни хоть.
 ==================================

 - В нашей школе учился восьмиклассник Серёжка, был весёлый и храбрый, заводилой немножко.-
 Тетрадный листок, сильно полапанный чужими руками, но неизмятый, потому что видимо берегли его как зерницу ока – мы передавали друг дружке с одной парты на другую, трясясь чтобы не увидела учителька. Стих о любви, и если такую вещь она отнимет да порвёт, то горе всему классу. Стоны рассыпятся с мальчишьих губ, рыдания ручьями польются из девичьих глаз и уст, все три этажа школы будут затоплены доверху – оттого что подобной любови мы вовеки не знали.
 - Рядом с ним проживала семиклашка Наташка, голубые глазёнки, сине платье в ромашках.-
 Едва лишь прочтя первые строки, я затрепетал сердцем как заяц у лисьей норы, вспотев пятками и дрожа подмышками. Уж очень мелодичное для моей ребячьей души было это стихотворение, похожее на грустную музыку из гайдаровских книг, где добро побеждает всегда, но зло всё равно посмеётся над ним. Мне стало вдруг стыдно за свой альбом с марками, за ежедневный наш школьный футбол, когда в эти годы у мальчишки и девчонки – таких же как я – пробудились высокие чувства, которые всё ещё дремят во мне. Разве можно сравнить с этим наши детские игры в цветы, в кысьбрысьмяу – где едва прикасаешься к девичьей щёчке, чтобы только повыбражать хвастовски перед товарищами, что вчера вот взасос цыловался.
 - Он любил её сильно, а она его верно: и они повзрослев, поженились наверно б –
 Тут уже мои фантазии – да и всех читавших мальчишек – простирались до самого глубока, до высшего высока. Мало кто из нас знал, чем дело кончается после свадьбы, и нелепые дворовые подробности от больших – по нашим меркам – пацанов только разжигали любопытство, которое пока ещё слабо тлело внизу живота, но уже требовало подбросить ему дровишек. Ну а о чём тогда думали девчата, так мы вообще не догадывались, считая их кукольными хорошистками – хотя как раз от одной из них, круглой отличницы из тихого омута, и попал в наш класс этот тетрадный листок.
 И в сердце остался навечно. Я ещё в начале читанья, по трпетной своей дрожи, может быть из-за слишком нежных словечек этого письма, терзаемый радостью за влюблённых пополам с нехорошим предчувствием – я своим школьным нутрецом тогда понял, что всё это добром не кончится, потому что рано нам ещё любить. И женилка не выросла, да и сами мы.
 Я не ошибся. Стих заканчивался тем, что тупой завистливый хулиган, а попросту чмо, сбивает Наташку на угнанном мотоцикле прямо на глазах у Серёжки. Там случилась беда.
 Если бы, мы читали, стихотворение вслух, как про металлолом да макулатуру на сборе отряда, то скорее всего посмеялись над ним, бравируя друг перед дружкой, мечтой хорохорясь. Но в тот миг поодиночке каждый из нас окунался в такие грёзы, что выплывал оттуда захлёбываясь от душевных переживаний, едва не плача.
 =================================

 Даже два человека, начав спорить за политику или церковь, могут устроить тяжёлое побоище. И отвоёвывать в кровавой драке они станут не правду, а лишь своё мнение, кое едино верным считает каждый. Я за собой тоже заметил, что если ужасно убеждён в чём, то буду рвать глотку – хоть и тихим спокойным голосом, но с жёлтой яростью в глазах, которая хорошо бы не оказалась непомерной злобой.
 В пылу спора, если один из горлопанов бывает поддержан со стороны, и благодаря той помощи свергает чужие престолы, воитель – то его сиюминутные соратники – может быть мелкие и слабые, но превосходящие числом – вдруг обращаются в лучших друзей, имён коих он пока не знает, но обязательно познакомится. Так же и я в споре могу до костей грызть единственного своего товарища, с которым побратствен и кровью и потом – не замечая, что за мной широким фронтом холуйски выступает вся окрестная мразь да шушера. В этот ослепительный, ослепляющий миг они для меня будто праведники.
 =================================

 Я стал забывать её лицо. Всего пять лет спустя после нашей разлуки черты его стали размываться как уличные деревья в дождевом окне – как едва видимый мокрый купол дворца культуры, где мы с ней один раз танцевали медленный танец, который вальсом я б не назвал, потому что то и дело сбивался с ритма, боясь к её телу теснее прижаться. Я и так покраснел от застенчивой близости; а то бы меня вообще в адский жар кинуло, если невольно, пугливым рабом, воспряло моё естество.
 А теперь прошло уже восемь лет. И мне приходится вырезать из женских журналов чужие портреты, картинки, кои хоть чем-то напоминают собою её ускользающий облик. Здесь скулы, тут нос, а у этой глаза – всё вроде красиво, друг дружке подходит – но когда состыкую лицо на бумаге, у меня получается бездумная плоская тварь. Верно, ещё очень важное я забываю впихнуть; может то, что меня самого оживляет – душа.
 ==================================

  Запряжённая в лошадь, моя телега летела посреди космического пространства, лавируя между сумеречными планетами. Те спешили с работы в тёплые квартиры своих солнц, чтобы приласкав их на ночь, поговорить о суетной конторской службе. Там, за окнами звёзд, размеренно ужинали, болтали с набитым ртом, пропустив аппетитную стопочку из холодного графина чёрной дыры. Там обнимались, целовались взасос, спать уложив маленьких ребятишек.
  Я пропадаю в непроглядном тоннеле, словно вползаю кудато. Я ору им, а никто не слышит. Что же у тебя с душой, животворная материя мироздания?! если ты не чуешь оглушающего шёпота одиночества. Созвездия! вы названы живыми и разумными именами - так заржи на весь свет, белая лошадь - пусти в мою грудь пёристую стрелу, звёздный охотник - прими меня в объятия, большая медведица - подкинь на ладонях до самого неба, всеявый господь. Ведь ещё впереди мой божий век, я вечный странник во вселенной - я песня, слава, человек,
и мир души своей нетленной.
  Которая утром, втянувшись с телегою в город, едва продрала глаза, ночь проблукатив с бутылкой в обнимку. И я на дерюжке рядом пьяно соплю - а рынок, базар, барахолка жужжит да торгуется. Вон безногий старик продаёт папиросы. Вон девчонке мать подбирает пальтишко к весне. Дочь её почти уже взрослая, и негоже в обтрёпах ходить. Видно, что в семье ихней есть много детишек. И они б все на рынок пришли, да мать побоялась их голодных к обновам глаз. Тут вот старшей с трудом наскребли.
  А девчонка пальто уж примерила, глянулось ей. И всё в нём кажется обычным - цвет, рукава, завитушки - но оно первое по фигурке, с талией даже. Поблизи, у лавки соседской, над нею ухохатываются три девицы. Над простенькими бижутерными клипсами, её жадным взглядом лучащихся глаз. Ведь девчонка готова уже взять пальто на размер больше, и спешить, спешить с ним подальше отсюда, пока мамка не передумала. Распорим, подрежем, сошьём - так тихо шепчет она своей матери, когда та в сомнительной тягости сбивает цену мелкими к торговцу придирками.
  Мимо них старая баба волочится, заглядывая во все урны нужного ей мусора. Спросила бутылку у пацана с девкой, что распивали, целуясь, пиво. Они тихо послали её - со стыдом, но бравадой друг перед дружкой. Пивко-то не допито, а старуха намерилась было надоедливо ждать. Клуша даже не возмутилась, мелко дальше потопала. Возле стаи бродячих собак выснула кости из пакета, насбираные с помойки, с разных других подаяний. Она, может, для псов побирается - а то и сама что хорошее съест.
  Загрузив телегу мясом, рыбой, прочей бакалеей, подкормив добрую лошадку, я сижу в кабачке. Со мной стакан водки, кусок жирной селёдки - но не пьян. А чуть навеселе, навыкате душа, и она уже распахивает пальто выбраться извнутри. Ей танцевать хочется с симпотной девицей, которая хмельно смеётся за соседским столом. Толстый кабатчик шустро шлёпает большими башмаками, и от его спешки тудасюда пивная пена разлетается по углам, оседая на хитрых мордочках любопытных мышей. Те облизываются, быстро совеют без закуски, без вкусного сыра в западне под прилавком. Один из мужиков запевает лапотнюю песнь, но грустить ему не дают - заводские слесаря перебивают мастеровым гимном.
  У дальнего столика, где много выпить да мало поесть, молодёжь спорит за красных и белых. Вот нынче выясняется, что и командир западных полицаев, и анархистский батька гуляй,


Оценка произведения:
Разное:
Реклама
Книга автора
Абдоминально 
 Автор: Олька Черных
Реклама