Клубничка элитных сортов (страница 1 из 2)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Фантастика
Автор:
Читатели: 261
Внесено на сайт:
Действия:

Клубничка элитных сортов

Тень единственной веерной пихты. Оазис с родником – травянистая коса, врезавшаяся в пески Барханного Залива. Окраина города, на горизонте бликуют, сливаются с небом зеркальные небоскрёбы.
Податливая упругость женских бёдер, недр. Кожа лаумы имеет цвет и блеск потёкшего ванильного пломбира. Груди покачиваются, солнце кладёт на них резкие тени пихтовой лапы и размытые золотые пятна. Сидя, он и она. Откинувшись, опираясь на руки. Возвратно-поступательная лесенка к раю, неторопливо, не размашисто.
Толкучка ветра бросает в лицо жар, а то вдруг – горную свежесть, пух от сгоревшей на солнце травы подхватывает, гонит вверх... Исключительно вверх… Вертикально... Как душу, расставшуюся с телом... По серпантину…
«Так не бывает...»
– Бриз-просто-барханный-бррриз, – слитной трелью сказала лаума.
В их языке главное слово открывает и закрывает речь, привычка. Легко овладевая словарным запасом людей, аборигены никак не могли уловить, что паузы тоже имеют значение, изъясняясь неоправданными блоками.
«Бриз?.. Откуда куда?..» – подумал Эдгар, но не посмел возражать, как до этого не осмелился удивиться вслух.
Теплынь… Бесшумный пролёт совы накрыл трепещущего, январского мышонка его сердца. Предчувствие. Что-то не так? Всё не так.
«Тук-тук... тук-тук... – сердце. – Тук-дун!.. тук-дун!.. дун-дун!.. Дундундундун!»


«Межгуманоидные связи – зло, лотереи – изобретение дьявола, президент, легализовавший проституцию, гори в аду... Я ссыкло, я ничтожество, мне страшно. Причина? Ну, хоть примерная? Мальчишка попробовал и доволен остался! Сидит где-то на лекции, в доску лыбится, довольный, как удав».  
Приятель Эдгара сорвал в лотерею куш и потратил на инопланетную проститутку. Земляне называли их лаумами.
Приятель был порядком младше его, на семь лет, в определённом возрасте, это пропасть. Они подружились как раз за пропастью, студент и практикант Эдгар, считавший себя пожившим. Юношеское «вау!..» на услуги лаумы, достойное мимолётной ухмылки, Эдгара внезапно зацепило, решил попробовать, ну, не совсем на зуб.
– Она – знает! И может, как ты – хочешь!
«Афигеть! В твои двадцать с копейками тебе не угодить, постараться надо. Умора».
Но в глубине души Эдгар поверил. Чёрт знает почему, но он повёлся. Не люди они, лаумы, кто знает, что ещё умеют.


Раса лаумы по исчерпании солнца тактично приняла Землю в свою планетарную систему, предоставила место на орбите, регулировала защитное поле и атмосферу, в социальной жизнь участвуя редко и на равных.
Кто помнил прежнее солнце, мог заметить, что новое вдвое крупней. Моря и горы остались прежними, флора эволюционировала быстро, но логично. А вот пустыни стали интересно себя вести…
Песок измельчился что ли, обкатался по иному, проникся чем? Барханы гуляли с подвижностью волн, позволяли нырять метра на два, «с глубины» выталкивает. Песчаные бури не настоящие, шёлковые, обтекают лицо, не секут, не забивают дыхалку. Выпей глоток песка, не поперхнёшься, и он растворится в кишках. Супер, но... Как-то странно.


На «пляже» оазиса они с лаумой и встретились. Не в убожестве бюджетных, не в превосходящем убожестве элитных отелей. Безлюдно, но скоро закат – время барханных приливов, косу заметёт, занесёт... К полуночи обнажат холодные, ночные ветра. Сталкивающиеся гребни швырялись, как пеной с гребня на гребень, опалесцирующей пылью. Размеренный шум успокаивал.
Без особых реверансов прозвучало: как я хочу.
– Игра. Угадайка. Если что, я не в обиде, плата остаётся за тобой.
Эдгар загадал простейшую вещь, действительно нравившуюся ему, узнать, мягок ли её ротик. Умеют ли они. А если и нет, пусть за такую цену всё делает сама.
Чёрт дёрнул.
Лаума кивнула и облизнулась. Холодок пробежал между лопаток, стерев и разом усилив предвосхищающее возбуждение: жемчужная улыбка вблизи предъявила частые, острые зубы. «Угадала? Мгновенно?..»
Не угадала! Ловко и грациозно лаума опустилась сверху наездницей.
«Или угадала – всё делай сама? И что передумал разом – угадала?»
Лаума была адекватной, молчаливой и раскованной. Сердце с каждым ударом проваливалось в январский холод иррационального ужаса, когда ещё не имелось причины. Скоро появиться, о да, но сразу? Почему – сразу? Смерть помахала от горизонта худенькой, хрупкой рукой. Шарманка заела в мозгах: «Чего, чего же, что помнилось лауме? Чего я, индюк надутый, хочу?»
До такой степени паршивое предчувствие накрывало Эдгара в моменты крайней лажи, последний раз – на пилотировании, когда не пристегнулся.


Юная женщина. Макияжа нет, не принято у них. Две горизонтальные полосы: над бровями и по щекам, цвета загара. Для красоты? Со смыслом? Кто их поймёт.
Как это… – «жрица страсти»? Без преувеличения. Самый жаркий полдень июля в отрешённом лице. В губах, равная к священнодействию похоть. Веками смуглыми, тяжёлыми, как молчание, ровно наполовину прикрыты глаза.
Избегает смотреть. Избегает разговаривать.
Лаума на ощупь: рассыпалась шёлковым песком в руках, таяла, ускользала, возвращалась. Помогала и дразнила. Она была размягчившимся маслом, встречным ветром, дрожащей рябью… Обняв, лаума становилась паром, бесплотным восхождением тепла. Лаума принимала его и влекла напряжённым водным потоком, дельтой бёдер, водопадом, низвергающимся в океан с головокружительной высоты.
Но любой вожделенный осязательный мираж таял на пороге финального взрыва, через короткую паузу возвращаясь с удвоенной силой.


Опережающий паралич, вот чем она была!
Эдгар хотел поцеловать и обнаруживал, что – уже. Хотел стиснуть, но оказывалось, что крепче некуда. Хотел отстраниться, и обнаруживал, что лаума, закинув руки за голову, скачет и плывёт.
Хотел встать с нёю вместе, пошутить, покачать стоя, и тогда...
«Я погиб».
Высокий гребень горячего, барханного песка, ударил его в спину, стёк жаром и остудил до дрожи. Нет, эта карусель не позволит сойти.
Всё, что казалось возбуждением минуту назад, не было даже бледной тенью. За такое и платили властью, дружбой, честью. Лаума могла с ним делать, что угодно и как ей угодно. Могла ограбить, приказывать, взять в рабство, могла откусить ему голову, лишь бы не останавливалась, только бы впускала продолжать. Он падал всё ниже, а оказывался всё выше, к чёрту логику. Между восторгом непрерывного взлёта и ужасом неизбежного падения, стук сердца срывался барханной пеной, падал как волна.
«Эдгар, Эдгар...» Январского мышонка накрывала большая, как метель, бесшумная сова. Выдал предательский хвостик, вечно голодный, пресыщающийся на минуты, вожделеющий годы напролёт. Ледяными когтями хватала, в дупло несла.
Ведь ты хотел, Эдгар, чтоб за тебя цеплялись? Чтобы тебя не отпускали? Хотел.
А свободы, без никаких обязательств, кредиткой – за шквал страсти, и чао, беби? Хотел.


Злые поцелуи и нежные укусы лаумы. Эдгар то сдерживался в ответ, то давал себе волю. Челюсти сводило.
Эдгар, ты хотел кончать на белые алтари, предназначенные к полному разорению? Горлицу в голубятне, монашенку наверху колокольни? Хотел.
«Я даже не знаю, из чего они состоят! Каковы их пределы? Их нормы? Что я делаю ей, зло? Я держу её? Я не могу остановиться».
Но маятник откатывался сам по себе, и, захлёстываемый нежностью, Эдгар бросался на лауму, встряхивал, смотрел в лицо, пропадая в ласках порывистых и утешающих: «Кто ты? Что ты такое? Как ты хочешь, что мне сделать тебе? Продолжать, отпустить?»
Лаума улыбалась, прикусывала губу, играя, но не переигрывая: конечно, ты зверь, захватчик, спаситель мой. И опускала веки, тяжёлые, как молчание.
Ведь ты же хотел, и спасти, и взять зверем? Хотел.


Рыба на крючке имеет шанс, но его вожделение было позвоночником, хордой, осью симметрии. Как сорваться? Эдгар никогда не знал, по-сути, что ему делать с этой благополучной жизнью, с этим годным телом, открытыми путями и несерьёзными преградами. За исключением минут физического наслаждения. Тогда был собой, тогда нет вопросов. А кто-то в этом отношении другой?
Кончить, как никогда, чтоб некуда выше? Хотел.
Не кончая до предела, начать и уйти по винтовой лестнице, улетая на каждом витке, до трансцендентного, до безвозвратного?.. Грезил.
Господствовать и помыкать? Да.
Отдаться и служить? Тоже.
Ангелу принадлежать? Ангела обесчестить? Судить и карать? Миловать, не снимая ошейника, не отпуская с цепи? Суккуба, лживую, толпам до тебя принадлежавшую, ведьму на дыбе хотел? Не отпирайся!
А всё сразу? Ты хотел всё сразу?
Получи. Без обид. Плата остаётся лауме.
Он уже плохо чувствовал своё тело и слышал только сердце, гул крови.


Солнце растеклось и в мареве скрылось за горизонт. Колеблемый жаром воздух, вертикальные стеклянные струны... Между них, изгибаясь, позёмки опалесцирующей пыли гуляли змеями.
Барханный Залив, подставленный блюдцем под голубоватый свет, впитывал и возвращал его, дважды отражённый. Вставая и опадая грядами, барханы распускали пустыню по нитке и ткали навстречу пятикратному полнолунию.
Залив быстрее остыл у побережья. Любовников окатывало прибоем, песчинки не ранили век, но мутили зрение. Вокруг лаумы круги, будто сквозь слёзы смотришь.
Прохлада вернула к жизни, но Эдгар был не в себе. Он был уверен, что не отличается от барханных волн, не имеет воли, что бёдра двигаются как прибой, а голубоватый свет испаряет его.
Усмехнулся, всплыло: «Это называется сублимация – переход из твёрдого состояния в газообразное, минуя жидкое. Только это не сублимация».
Шелуха облетела. Эдгар остался мальчиком, подростком, едва-едва познавшим волнение, но не утоление его.
Вспомнил!


Колесо обозрения... Пытка медленного вознесения на колесе, чей диаметр прибывает. Эдгар не помнил возврата, не помнил, терял ли сознание. Сняли его или своими ногами ушёл? Ужас запомнился ужасом и ничем больше.
Он стоял. Стоя ждал смерти. Руки свело на железном поручне. Боковой ветер свистел и мотал. Взрослый стал бы молиться или проклинать. Эдгар зажмурился и начал считать до ста. Затем – повторять всё заученное подряд, гуманитарий и сын гуманитариев, что задавали, что запихивали в голову. Определения, аксиомы, формулы, стихи. На родном, на чужих языках, на староанглийском. Не понимая смысла слов.
И там, - там! – его настигло неопределённое, настойчивое беспокойство возбуждения. Оно росло вместе с поворотом ажурной громады колеса. Твердь предала, стала смертью, карающая железяка – последней опорой. Мир перевернулся, подростковое возбуждение накатывало до тошноты. Скрежет ржавого металла, предсмертный ужас, удары ветра взращивали и выпивали его неуместное, абсурдное возбуждение.
Строка за строкой, слово за словом, рывок за рывком маленького существа. Мышонок выглянул и побежал, прокладывая лёгкую стёжку в снегах. Стыдя себя, убеждая.
«Открой же глаза. Посмотри в небо, вокруг сверху оглядись: как она, земля? Далеко ли, докуда видать? Вытрись, хоть рукавом».
Сквозь мокрые ресницы земля не очень-то и отличалась от неба, белая, серая, пасмурная. Не особо много и рассмотрел. Повалил частый снег, поставил многоточие. Эдгар обмороженными пальцами сжимал поручень и летел сквозь встречные хлопья.
Он так явственно ощутил снегопад, что засомневался, сердце останавливается или поднялся ночной ветер? Холодный ветер ночной.


– У меня жуткие глюки, – тихо,


Оценка произведения:
Разное:
Реклама