и вдруг он поднимает медленно руки, тянет к тебе… ты шарахаешься в сторону, кричишь... И просыпаешься.
И слышишь: скрипнула половица. Это дочка, разбудив тебя, отходит от кровати, сын стоит рядом.
Из её рассказов:
Антон смерчем ворвался на кухню:
- Чтоб никому не давала моих книг, а то…
Ну да, это ты вчера положила ему на стол «Лолиту» Набокова, которую давала почитать своему оператору, и вот... Метнул угрозу и вышел. Нет, выскочил, вылетел! И уже дверь входная хлопнула. Ушел.
Но вскоре вернулся:
- Еду в командировку.
И в руках - мыльница, зубная щетка.
Ну что ж, едешь, так едешь... Щелчок двери. Ушёл.
Его пустая комната, одежда, вещи. И ты вдруг вспоминаешь, как глубокомысленно он жарит яичницу… словно ритуал совершает, да?.. Конечно, быть отвергнутым, значит, иметь право наговорить лишнего, но... Но ведь он – родной тебе человек, как же расстаться? Да и дети… Нет, ты не боишься остаться с ними одна, - вытянешь! - но он нужен им, просто необходим. А еще: он – твой третий ребёнок, и ребенок этот ошибается. И нельзя, к сожалению, доказать ему ничего потому, что они, дети, только сами должны пройти через свои ошибки… И обидно тебе за те слова: «Бревно ты, а не королева»!
Обидно и больно, да?
Она - на пороге и, не поздоровавшись, шепчет:
- Мой-то обиженный вчера…
- Линка, пройди… что ж ты на пороге-то…
- Да я на секунду… на работу уже опаздываю…
Но делает несколько шагов в коридор и уже стоит у вешалки и странно улыбается:
- Антон-то вчера приехал и даже не поздоровался!
Нелепая улыбка не сходит с её лица.
– И это значит, что все обиды привёз назад.
Линка, перестань улыбаться! Не хочу видеть тебя с такой…
- И весь вечер просидел у себя за закрытой дверью, а только что, перед тем как мне уходить, вошел на кухню и…
Слава Богу, улыбка растворилась, но лицо сразу вытянулось, в глазах блеснули слёзы:
- Вот, смотри…
И в руках у неё оказались исписанные листки.
– Письмо мне на холодильник положил и сказал: «Вот, послание Вам, Лина Николавна».
- И что ж ты теперь?.. – задала нелепый вопрос.
- А что…
Нет, она не заплачет. Справилась.
– На работе буду читать, а потом…
- Потом ответишь?
И я улыбнулась… неужели так же, как и она?
– И тоже… посланием?
- Не знаю. Посмотрю, - небрежно свернула листки и сунула в сумочку: - И что он там нацарапал?
Линка, как же мне нужно это нацарапанное! Дай почитать, когда…
- Ну ладно, побежала я. Может, опять вечером забегу… после письма.
Забеги, забеги, Линка! И обязательно.
И она подошла к зеркалу, вынула из сумочки помаду, подкрасила губы, взглянула на левый свой полупрофиль, на правый и лицо её стало буднично-обычным. Сейчас уйдёт. Намекнуть незаметно о том, чего жду? Ну да, вот так:
- Смотри, если будут нужны мои советы, то покажешь письмо, а если…
Нет, не хочу никаких «если»! И всё же:
– А если сама справишься с ответом, то…
- Ладно, договорились.
И защелкала каблучками, унося их звонкое цоканье с собой вниз.
Из дневника:
«Я – на кухне. Входит Стас и слышу:
- А стоит ли ходить на сборища, где верховодят писатели-поэты бездари?
Молчу. И как это часто бывает, обращаюсь к себе самой: «Что ответишь?»
- Смотри сам, - бросаю без эмоций.
И потому без эмоций, что не могу начинать диалога, ибо надо собираться на работу.
Да и не хочу сейчас… не хочу! И всё же добавляю:
- Есть желание, ходи, а если нет…
И быстренько мысленно прокручиваю: вроде бы всё приготовила. Суп, котлеты, овощное рагу, компот и даже печеники испекла. На работу мне к двум, а сейчас уже почти час.
- И что это Вы, Анна Сергевна, - внедряется в прокрутку меню его голос с уже пробивающимися сварливыми нотками: - даже полотенца чистого на кухне не повесите?
Ой, что это он - на Вы? Не к добру это.
- Всё тряпкой да тряпкой руки вытираем. – И голос его крепчает: - Это у тебя ваше, родовое, всё кое-как делать.
Права была. Начинается. И что?.. примешь брошенную перчатку?.. Нет, на работу надо собираться, а посему мирно и тихо вот так отвечу:
- Ну да, наше, родовое, крестьянское. Что ж делать-то? - Ой, как хорошо отвечаешь! Прямо ручейком журчишь. - А ты по-вашему, по-барски, повесь-ка вышитое полотенце и вытирай им руки. – Может, хватит журчать? Ладно, только капелькой прибавь: - Но поскольку работницу нанять не в состоянии, то придется самому стирать вышитое, а мне с тряпкой удобней, я её быстренько-быстренько в раковине выстираю, а она быстренько на батарее и высохнет.
Да-а, как ты вразумительно – ему… Ага, даже не ответил, к себе ушел. А, впрочем, нет, кажется, в коридоре задержался:
- И половики наши истерлись.
- Да, истерлись. Вот и пошел бы, купил новые.
Ну, разве не права?.. Права, конечно. И что ответит на твою правоту?
- А ты для чего?
Опять задирается. Не сумеешь отбрыкаться.
- А с меня и кухни хватает.
Что, напомнишь ему об этих, истёртых? Боюсь, что тогда… И всё же:
- Да я и купила эти, которые ты собираешься выбрасывать.
А поставь-ка ты ему обед на стол, может, подобреет.
- Помню, как вырядилась в свой новый костюмчик… который, кстати, сама сшила, пошла на базар, а там - половики эти привезли. И купила, и тащила к троллейбусу, а они, паразиты, разворачиваются! Хороша была в своём новом-то костюме.
Хихикнул. А чего?
– Ладно, забудь о половиках и иди обедать.
Вошёл на кухню:
- Ну и что… что тащила?
Нет, похоже, не хочет забывать. Отпарируешь?
- Ну, тогда я моложе была, можно было и тащить, а теперь надо бы - тебе...
- Еще чего! Буду я половики вам покупать!
Не заводись и на это, а?.. Постараюсь, но вот что спрошу:
- А почему бы тебе не купить? Ты же видишь, что я до двух - на кухне, потом на работе до самой ночи».
Да, тогда он опять был «свободным художником», его зарплаты были нерегулярны и зачастую мне приходилось исхитряться, чтобы сводить концы с концами. Но не пеняла ему: ладно, потерпим, пусть ищет себя, может, снова писать начнёт, пробиваться. Но ошиблась. Если бы знать!.. Если бы знать, что уже тогда… и навсегда «стих в нём самый возвышенный и одухотворяющий зов Эроса, подталкивающий к поиску истины и красоты, который он смог бы реализовать в продуктах человеческой деятельности»! И оставалось в нём лишь стремление продолжать себя в потомках, а значит… Нет, тогда не знала этого, а поэтому…
Суп уже ест твой муж, второе ему пододвинь. И компот сразу, печеники, пусть видит, как стараешься.
- Нет у нас семьи. Даже всех на обед собрать не можешь.
Нет, и печеники тебя не спасли, набрёл-таки на свою любимую тему… И всё равно не заведусь, не заведусь!
- Но, Стас, что ж делать-то? Значит, не получается у меня. - Присесть рядом на диванчик? - Ну, что ты себя мучаешь? Вот и полотенца не повешу, и семьи не создала. (Упомянуть то, отчего он - опять?..) И не прихожу к тебе, когда ждёшь, так, может, надо просто сменить жену?
- Так-то оно так, но... – И что за «но»? Скажет ли? - Но ты же и сейчас мне в эротических снах снишься. - Ну вот, угадала причину, отчего закипает. - Ну, если не любишь, так хотя б верность мою ценила.
О верности твой муж вспомнил... Ага, вспомнил. А Покровская?
- Так уж и верность... А та, о которой писал в своей поэме?
Интересно, что ответит?.. А ничего не ответил. Встал, подошёл с тарелкой к раковине:
- Да я бы и бросил тебя. Ведь ты для меня даже бабой не стала!»
И после этой его фразы начался наш последний тайм. Но тогда я еще не уловила этого, а вернее, не поняла, что… У Владимира Маяковского* есть строка: «лодка любви разбилась о быт». Та самая «лодка», которая со временем непременно вплывает в тину материального мира и начинает вязнуть в ней, погружаясь в рутину создания гнезда, рождение детей, добывания денег. Да-да, именно тогда и начинает таять то, чем освещаются эротические игры. И они тоже становятся рутиной, от которой меня мутило. Значит, вечно стремясь только к одухотворенной любви, не хотела я смиряться с тем, что жизнь предлагала взамен, но сознание шептало: сохрани то, что есть, ибо влюбленность – прекрасная бабочка-однодневка, а семья - нечто другое. И это «другое» мне было беспредельно дорого. И это «другое» было очень трудно обойти, но всё же... А что ответила ему тогда?
«- Да, не стала бабой и не стану.
Уже рагу с котлетой ест, но весь – внимание.
- Вот поэтому и советую уже в который раз: ну найди ты себе бабу! Разменяем квартиру и заживёшь в ней с новой женой, полотенчики вышитые повисите, сны эротические вместе смотреть будете.
Сейчас твой обиженный за компот с печеньями примется.
- Я мечтал иметь большой дом, жить с детьми…
- Ну, Стас... Мало ли, о чем мы мечтали! - С каким аппетитом печенями то хрустит! - Надо же искать какой-то выход, а то будешь до конца дней упрекать меня, что даже бабой не стала.
Как хорошо, что не сорвалась! Тихо так журчишь, благожелательно… Но обида! Обида уже колит, разрастается, томит. В зал… Приляг на диван, накинь плед. Ведь так выручает тебя способность чуть-чуть вздремнуть!
Подушку – на ухо, плед... Неужели не сосну?
Бьется, ширится твоя обида.
До боли, до отчаяния!
Пригаси, зажми в кулаке, удуши!
И просыпаюсь. Как же уютно, благостно лежать, свернувшись калачиком под этим, в зеленую клетку пледом!
А обида?
И обида… Уже чуть живая, но еще бьется, бьётся где-то там, там…
Не шевелись. Вдруг опять начнёт разрастётся, душить?
Но ведь - на работу…
А Стаса уже нет, дочка магнитофон включила… и как раз диск твоего любимого Криса Сфириса*.
