Музей Десяти Источников Глава 11 После учебки

алгоритм.

      Боже мой! Анализ! Алгоритм! Слова, от которых Илья Соколов ощутил нечто похожее на лёгкое опьянение, слова, забытые в однообразной тягомотине армейских будней, слова, которых здесь никто не произносил и за произнесение которых ты мог бы быть запросто освистан сослуживцами, вызвать их негодование и даже неприязнь. Илья с первых дней службы почувствовал эту особенность армейского существования. И, невольно приспосабливаясь, уподоблялся окружающему. В угоду окружающим.

- Так. В ванну с горячей водой, то есть вот в эту, первую, аккуратно складываем немытые бачки. Ак-ку-рат-но! Что бы уместилось побольше! Так. Пусть пока откисают. – Мишка по-особенному уютно и как-то вкусно картавил.

- Во вторую кладём небольшую часть того, что вы уже худо-бедно отмыли. Так. Я буду мыть, а ты, Илья, принимай их от меня и ополаскивай в нашем последнем резервуаре.

Слово «резервуар» в Мишкином исполнение звучало непередаваемо!

- Вот так. Вода с крана пусть льётся постоянно. Несильной струёй. Это – финишное ополаскивание. Так. Вперёд! Конвейер пошёл!

      И работа заспорилась! Илья находился в каком-то восторженно-приподнятом состоянии. Минут через пять они уже работали, как единый организм, синхронно, с полуслова понимая друг друга. Полки для чистых бачков стали заполняться со скоростью, ранее недоступной для Соколова с Чернышом. Были забыты глухо постанывающие, распухшие ноги. Одеревеневшая поясница, при помощи нескольких нехитрых гимнастических упражнений, показанных картавым очкариком, периодически приводилась в рабочее состояние. Илья недоумевал, как он сам не мог раньше догадаться обо всём том, что теперь представлялось само собой разумеющимся и очевидным. Руки Ильи, благодаря тому, что Мишка встал у ванны с кипятком, нежились под струями прохладной воды. Гимнастёрки они сняли совсем, по Мишкиному же предложению, и работать так, действительно, было удобнее. А на прилипшие к телу штаны Илья уже давно не обращал никакого внимания.

      Завалы вокруг них неуклонно расчищались, воцарялось торжество порядка! Предчувствие победы волновало и заставляло ускорять темп движений, темп, помыслить о котором ещё полчаса тому назад Илья даже не смел!

      Мишка был краснопогонником, то есть, служил в пехотной роте. Погоны Ильи были чёрного цвета, так как он был причислен к танковому батальону. Соколов вспоминал, как в учебке ещё, идя куда-то строем, в составе роты, или взвода, они, завидев марширующих навстречу пехотинцев с красными погонами, внутренне замирали в предчувствие неминуемого обмена саркастическими репликами.

- Пехота! – внятно и громко раздавалось из глубины строя танкистов. Во фразу вкладывалось максимально возможное количество снисходительного пренебрежения, насмешки и сожаления, но тоном, тем не менее, самым дружелюбным. Это было особое искусство, армейский фольклор, и произнести данную фразу с таким неимоверным количеством интонаций и оттенков было под силу лишь избранным.

- Мазута! – неслось в ответ, и палитра чувств передавалась в полном соответствии с неуставным приветствием танкистов. Сержанты, ведущие оба строя, добродушно ухмылялись, но тут же, пресекая всякую возможность незапланированного расслабления, звонкими голосами подавали команду:

- Взвод! – или

- Рота! – в зависимости от состава ведомых.

Три гулких, чётких и синхронных строевых шага – реакция солдатского строя. Полное взаимопонимание подчинённых с командирами! Полная гармония, порядок и образцовая дисциплина. Пехота и танкисты с каждым шагом всё дальше удалялись друг от друга. И настроение в обоих строях царило приподнятое!

      Оставалось ещё несколько бачков и кое какая посуда из мелочёвки. Последние минуты оказались самыми трудными.

- Ничего, Илья, ещё последний рывок! – Мишкины штаны были такими же мокрыми, как у Ильи, но степень засаленности пребывала в начальной стадии.

- Тебе хб стирать придётся, - с сожалением в голосе выдавил из себя Илья. Хб – так по-армейски звалась солдатская гимнастёрка.

- А так и так стирать уже пора было, - бодро ответствовал загадочный спаситель,

- Вместе и постираем!

Миша стал спускать воду изо всех ванн.

- Всё. Последний штрих. Сейчас помоем ванны, и – свобода!

Илья чувствовал полную разбитость. Он стоял, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами. Голова кружилась, в горле стоял удушливый ком. Миша, тем временем, уже отдраивал последнюю ванну.

- Илья, выходи наружу.

Очкарик сильной, горячей струёй из шланга отмывал скользкий, засаленный пол посудомойки.

- Миш, ты не представляешь, как я тебе благодарен! – голос у Ильи звучал дрожащим тембром,

- Я только не пойму, почему ты…

- Всё, Илья, разговоры потом! Сейчас двигаем к лиману. То-то благодать! Отлежимся на берегу. Отвоняемся. У тебя хб есть запасное?

- Нет.

- Я тебя выручу. У меня есть. Стираться сегодня ты, всё равно, уже не сможешь. Я сейчас только забегу к себе в роту и мигом обратно. У тебя сапоги какого размера?

- Сорок третьего. А у тебя что, и сапоги есть запасные?

- У меня каптер приятель. Живём, Илюша! Всё будет, как надо!

Илья перестал соображать совсем. Он попытался представить себе, что бы было, не окажись Миша в тот счастливый миг у окна посудомойки! Ведь они с Чернышом были на полном пределе. Пределе человеческих возможностей. Так, во всяком случае, Илье казалось. И он теперь думал, что завершить сегодняшнюю работу в посудомойке они с Чернышом вряд ли смогли бы.

      Потом был берег лимана, закатное солнце, пьянящий аромат весенней травы, на которой они лежали, распластав босые ноги. Раскинутые счастливыми объятиями руки были обращёны к безоблачному небу. Всё вокруг дышало весенним теплом.. От почвы исходил тревожный и какой-то домашний, родной запах.

- Боже мой, как же хорошо! – Илья потянулся за уже успевшей расцвести травинкой, хотел было сорвать нежный колосок, передумал, повернулся на бок, лицом к щурившемуся на закат Мишке.

- Миш, я уже месяц здесь, почему до сих пор тебя не видел?

- Командировка. В строй-команде поработал, в соседнем полку. У меня же никакой военной специальности нет. Беда всех дипломников.

- Погоди, так ты – после института?!

- Угу.

- Вот оно что… То-то я смотрю, ты на других не похож. – Илья вспомнил свою первую реакцию на появление Мишкиной физиономии в окне посудомойки.

- Значит, у тебя уже скоро дембель? – Настроение Ильи омрачилось. Радостное чувство, что он, случайно и неожиданно, обрёл долгожданного друга, вдруг разбавилось неприятным известием.

- Осенью собираюсь, - потянулся Мишка всеми суставами. Внимательно посмотрел на Илью и прокартавил:

- Расстраиваться не надо. Впереди ещё – полгода. А это, Илюша, шесть месяцев, заметь, до-о-о-лгих месяцев! Ещё успеем надоесть друг другу!

      Такое заявление показалось Илье кощунственным. В калейдоскопе лиц и характеров, в плотно окружавшем его всё это время кольце сослуживцев, Илье так и не посчастливилось найти не просто товарища, а друга, такого, чтобы грани соприкосновения с ним всегда были взаимно интересны, с кем всегда хотелось бы вести беседу, не уставать от неё, с кем было бы возможно спорить до хрипоты, чувствовать себя непринуждённо, без «выпендрёжа», с кем бы попросту отдыхала душа и в ком бы находила постоянную подпитку мятежная, постоянно работающая мысль.

- Да, обрадовал ты меня… И, всё-таки, объясни, за каким лешим тебе понадобилось спасать меня с Серёгой?

- Спасать?

- Ну ладно, помогать.

- Да просто, вижу, вы каждый день там торчите, сегодня прикинул – уже четвёртые сутки. Да ты бы сам, если бы посмотрел на себя и своего Серёгу со стороны, расплакался бы… Ты – жир по бачкам размазываешь, тряпка в руках – аж блевать охота, рожа покорная такая, что выть хочется, весь жир с посуды – у тебя на штанах, глаза – разнесчастные, а тут ещё напарник твой сопит паровозом и макароны у него на сапогах прилипшие! Кино, одним словом! Опять же, работу организовали неправильно. Я тебе уже говорил. А я давно не разминался, кровь, понимаешь, застоялась! Думаю, надо выручать ребят, а то, того и гляди, макароны на ушах повиснут!

      Мишка хитро улыбался, добродушие, исходящее от всей его фигуры, можно было потрогать наощупь. Илья недоверчиво покосился на него и вдруг, отчётливо представив себе, как, должно быть, действительно драматично, плачевно и, в то же время, комично смотрелись они со стороны, с этими, прилипшими к сапогам Черныша макаронами, неожиданно для себя, засмеялся. От всей души. Смех, поначалу неуверенный и тихий, закипал радостью и нарастал громкостью и вдруг обернулся самым настоящим хохотом. Мишка, ограничивающийся в первые мгновения короткими, в ответ, булькающими звуками подавляемого смеха, в конце концов, перестал сдерживаться и захохотал тоже. Оба катались по траве, держась за животы, на глазах выступили слёзы, в спазмах смеха не было возможности перевести дух. Но стоило кому-то одному остановиться, чтобы торопливо набрать полную грудь воздуха, как у второго начинались гомерические конвульсии, заражавшие первого и, не в состоянии совладать с собой, они оба, то по очереди, то в унисон, звонким и искренним мажором провожали закатное солнце.

- Ой, не могу, Мишка, хватит, хорош! Ой, ха-ха-ха! А Черныш то! Во сопит! И макароны! Ой, умру сейчас! Хо-хо-хо! На сапогах! Ха-ха-ха!

- Ай, Илья, я сейчас лопну! Ай! О-хо-хо! Ха-ха-ха!

Илья с трудом перевёл дух, отвернулся от Мишки, надеясь, таким образом, совладать с очередным приступом смеха, но Миша, преисполненный коварства, преодолевая подкатывающие к горлу спазмы, с трудом выдавил:

- А ещё если на ушах макароны! Ой… И котлетка в сапоге! Ай-я-я-яй! Гы-гы-гы!

Дальше уже началась истерика. Накопленное напряжение благополучным образом разрешалось. И разрешалось очень по-доброму…

      Солнце клонилось к лиману. Лилово-золотая дорожка, тянущаяся к Западу, до самого горизонта, трепетала в тихой ряби волн, поднятых несильным, порывистым и тёплым майским ветром. Загорелись огни стоящей неподалёку, прямо на воде, плавгостиницы – местной туристической достопримечательности, сооружённой в незапамятные времена, но исправно служившей и приносящей неплохой доход в скромную городскую казну. Строение соединялось с берегом длинным мостиком-трапом, на котором всегда можно было обнаружить несколько человек с удочками. Рыбачили здесь повсюду. Вдоль скалистого и обрывистого берега тянулись лодочные гаражи, хозяева лодок с раннего утра взрывали непроснувшуюся рассветную тишину рёвом заводимых моторов, лодки разбегались в разных направлениях, чтобы затем на долгие часы замереть в каком-то, облюбованном и, вероятно, прикормленном рыбаками, месте. Вот и сейчас, в торжественных красках уходящего солнца, в волнах лимана, тут и там, покачивалось несколько десятков лодок.

      Картина вокруг простиралась великолепная, в душе у Ильи царил праздник. Но особый оттенок его душевному состоянию придавало странное, сладостно-тревожное, невесть откуда взявшееся, но поселившееся в сердце уже давно, предчувствие. Чего-то, несомненно, хорошего, обязательно долженствующего быть, чего-то очень светлого и, в чём он не сомневался, значительного. Предчувствию этому он искренне изумлялся, объяснений его