Друг мой, друг мой, я очень и очень болен,
Сам не знаю, откуда взялась эта боль -
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами, как крыльями птица.
Ей на шее ноги маячить больше невмочь.
Чёрный человек, чёрный-черный,
Чёрный человек на кровать ко мне садится,
Чёрный человек спать не даёт мне всю ночь.
Чёрный человек водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной, как над усопшим монах,
Читает мне жизнь какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Чёрный человек, чёрный-чёрный!
«Слушай, слушай, — бормочет он мне, —
В этой книге много интереснейших мыслей и планов.
Этот человек проживал в стране
Самых отвратительных громил и шарлатанов.
В декабре в той стране снег до дьявола чист
И метели заводят весёлые прялки.
Был тот человек авантюрист,
Но самой высокой и лучшей марки.
Был он изящен, к тому ж поэт,
Хоть с небольшой, но ухватистой силою,
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своею милою.
Счастье, — говорил он, — есть ловкость ума и рук.
Все неловкие за несчастных всегда известны.
Это ничего, что так много мук
Приносят изломанные и лживые жесты.
В бурю, в грозу, в житейскую стынь,
При тяжёлых утратах и когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
«Черный человек! Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе живешь водолазовой.
Что мне до жизни скандального поэта?
Пожалуйста, другим читай и рассказывай».
Черный человек глядит на меня в упор
И глаза покрываются голубой блевотою,
Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло обокравший кого-то.
Чёрный человек, чёрный-чёрный!
Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозна, тих покой перекрёстка,
Я один у окошка, ни гостя, ни друга не жду,
Вся равнина покрыта сыпучей и мягкой извёсткой
И деревья, как всадники, съехались в нашем саду.
Где-то плачет ночная зловещая птица,
Деревянные всадники сеют копытливый стук,
Вот опять этот чёрный на кресло моё садится,
Приподняв цилиндр и откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай! — хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе и ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь из подлецов
Так ненужно и глупо страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся! Ведь нынче луна.
Что же нужно еще напоённому дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками тайно придет „она“
И ты будешь читать свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов! Забавный народ!
В них всегда нахожу я историю, сердцу знакомую:
Как прыщавой курсистке длинноволосый урод
Говорит о мирах, половой истекая истомою.
Не знаю, не помню, в одном селе,
Может, в Калуге, а может, в Рязани,
Жил мальчик в простой крестьянской семье,
Желтоволосый, с голубыми глазами...
И вот стал он взрослым, к тому ж поэт,
Хоть с небольшой, но ухватистой силою -
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своею милою».
«Чёрный человек! Ты прескверный гость!
Эта слава давно о тебе разносится».
Я взбешён, разъярён - и летит моя трость
Прямо к морде его, в переносицу...
...Месяц умер, синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь! Что ж ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою. Никого со мной нет.
Я один... И разбитое зеркало...
1925 г.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль -
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами, как крыльями птица.
Ей на шее ноги маячить больше невмочь.
Чёрный человек, чёрный-черный,
Чёрный человек на кровать ко мне садится,
Чёрный человек спать не даёт мне всю ночь.
Чёрный человек водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной, как над усопшим монах,
Читает мне жизнь какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Чёрный человек, чёрный-чёрный!
«Слушай, слушай, — бормочет он мне, —
В этой книге много интереснейших мыслей и планов.
Этот человек проживал в стране
Самых отвратительных громил и шарлатанов.
В декабре в той стране снег до дьявола чист
И метели заводят весёлые прялки.
Был тот человек авантюрист,
Но самой высокой и лучшей марки.
Был он изящен, к тому ж поэт,
Хоть с небольшой, но ухватистой силою,
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своею милою.
Счастье, — говорил он, — есть ловкость ума и рук.
Все неловкие за несчастных всегда известны.
Это ничего, что так много мук
Приносят изломанные и лживые жесты.
В бурю, в грозу, в житейскую стынь,
При тяжёлых утратах и когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
«Черный человек! Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе живешь водолазовой.
Что мне до жизни скандального поэта?
Пожалуйста, другим читай и рассказывай».
Черный человек глядит на меня в упор
И глаза покрываются голубой блевотою,
Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло обокравший кого-то.
Чёрный человек, чёрный-чёрный!
Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозна, тих покой перекрёстка,
Я один у окошка, ни гостя, ни друга не жду,
Вся равнина покрыта сыпучей и мягкой извёсткой
И деревья, как всадники, съехались в нашем саду.
Где-то плачет ночная зловещая птица,
Деревянные всадники сеют копытливый стук,
Вот опять этот чёрный на кресло моё садится,
Приподняв цилиндр и откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай! — хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе и ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь из подлецов
Так ненужно и глупо страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся! Ведь нынче луна.
Что же нужно еще напоённому дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками тайно придет „она“
И ты будешь читать свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов! Забавный народ!
В них всегда нахожу я историю, сердцу знакомую:
Как прыщавой курсистке длинноволосый урод
Говорит о мирах, половой истекая истомою.
Не знаю, не помню, в одном селе,
Может, в Калуге, а может, в Рязани,
Жил мальчик в простой крестьянской семье,
Желтоволосый, с голубыми глазами...
И вот стал он взрослым, к тому ж поэт,
Хоть с небольшой, но ухватистой силою -
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своею милою».
«Чёрный человек! Ты прескверный гость!
Эта слава давно о тебе разносится».
Я взбешён, разъярён - и летит моя трость
Прямо к морде его, в переносицу...
...Месяц умер, синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь! Что ж ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою. Никого со мной нет.
Я один... И разбитое зеркало...
1925 г.
