В плену Грозного царя. Аналитические записки.

 
...Возможно, Иван Грозный был «подставной фигурой» для Эйзенштейна (известно, что линия Грозный-Курбский воспроизводит коллизию реальных отношений Эйзенштейна и Александрова), возможно, это была одна из его масок. (Можно предположить, что облик Курбского-Названова —  это отсылка не только к Григорию Александрову, но и к Борису Михайловичу Зубакину — поэту, скульптору, мистику-философу, масону, члену ложи розенкрейцеров. 26 января 1938 года Зубакин был приговорен к расстрелу: приговор приведен в исполнение 3 февраля 1938 на полигоне Бутово. Членом масонской ложи являлся и Сергей Эйзенштейн. И также был едва не погублен Кобой Виссарионовичем в 1937, однако спасен был совместными усилиями драматурга Всеволода Вишневского и Молотова, после чего Сталин поручил С.М. снять фильм о победителе Невской битвы и Ледового побоища, но вторая серия "Грозного" подвела таки Эйзена под монастырь. Вот так закрутилась эта адская спираль.)

 
...«Подставной фигурой» был не токмо Иоанн Васильевич  — но и «эрзац Анастасии» — Федор Басманов.
 
«Опричный лейтенант» — так характеризует Федора Эйзенштейн 23 марта 1942 года.
 
«Расторопный, дельный, преданный и не надо ему еще особенного наворачивать».
 
А уже 23 мая все меняется.
 
У Федора появляются «голубиные глаза», «неземная сила», иезуитская проницательность (Федор раскрывает Ивану тайну смерти Анастасии), отношения с Иваном изменяют конфигурацию, приобретают новый «мистический» смысл.
 
Федор — эрзац Анастасии теперь не только в «фактическом и историческом» смысле, но и в моральном, «возвышенном».
 
(Теория эрзаца — фетиш Эйзенштейна.)
 
Федор «принимает» в себя душу Анастасии.
Несет ту же абсолютную чистоту — «уста младенца», голубиность.
 
Эйзенштейн в восхищении от внешности исполнителя главной роли — М. Кузнецова.
Лепка образа Федора Басманова удалась (по словам Э.) прекрасно.
И на следующий день С.М. приглашает Кузнецова к себе домой.
Эйзенштейн и Кузнецов сходятся на мысли, что есть пробел в роли. Выясняют: не хватает отношения Ивана к (Федору).
Эйзен снабжает сценарную запись темпераментной ремаркой: «Проклятье! Именно этого, что надо обойти, надо чтобы любил»...
Дорабатывает образ Федора он на следующее утро после этой встречи, вставляя комплиментарные строчки в адрес Кузнецова:
«Федор силен, когда он неземной, а у подлеца Кузнецова это в облике получается»...
 
 
«Знамение «сползания» Федора с «неземного» уровня — костюм «Анастасии» на нем, а не высшие функции Анастасии в нем! («Что-то произошло между ними и подменило линией Вотрена линию Серафиты».)
 
Серафита - «священно» объединяет в себе мужское и женское.
 

 
 
Во второй серии Иван относится к Федору как к сообщнику, но довольно грубо: «Место свое знайте, Басмановы!».
Но и Федор уже «не тот».
Он так же предан, но восторга в глазах нет, ни разу за всю вторую серию он не посмотрит на царя прежними чистыми глазами; у него появляются «собственные интересы».
 
Утрата первоначального высшего назначения (заменять «Анастасию») приводит в конце концов к маске и костюму, лишь иронично парадирующих «Анастасию»
 
«У Кузнецова в черном кафтане, [с] темными подклеенными волосами при светлых глазах чисто «эзотерический» вид (Seraphite!); похож на боттичеллиевского Джулиано Медичи!».
 
«Назавтра я пошлю Мишу Кузнецова изучать глаза барса для роли Федьки Басманова. Серые глаза Кузнецова вполне для этого годятся«; «Федор «силен», когда он «неземной» — а у подлеца Кузнецова это в облике получается» (из черновых записей С.М. Эйзенштейна).
 

Вектор найден.
Федор Басманов предстает как архетип муже-женского, олицетворением концепции единства и борьбы полярностей.  

В годы, когда советская идеология кричит о прогрессе, Э. утверждает, что в искусстве нельзя обойтись без регресса, обращения к глубинным слоям сознания, где запечатлены пути эволюции от самых древних стадий. Отклик этих глубинных слоев - основа воздействия искусства. Чувственное мышление первобытного человека еще не знало современной логики, мы называем его пралогическим. Образное мышление художника Эйзенштейн назвал пост-логическим. Художник, творя образ, не возвращается назад в первобытное мышление, а на новой стадии, преодолевая аналитическую логику, синтезирует рациональное с чувственным.
 
(«В поздние годы Эйзенштейн узревал в бисексуальном андрогине сверхчеловеческую сущность». Евгений Берштейн («Эйзенштейн, сексуальность, декаданс».)

"Ритуальное переодевание подразумевает символическое «опрокидывание поведения»; оно служит предлогом для карнавального шутовства, а также и для распущенности сатурналий."

"Морфологически интерсексуальные переодевания и символическая андрогинность соответствуют церемониальным оргиям.

В каждом из этих случаев мы отмечаем ритуальное «воссоединение», реинтеграцию противоположностей, регрессию в сторону первобытной хаотичности"

"Опрокидывание поведения включает в себя полное смешение ценностей — такова особенность всех оргиастических ритуалов".

(Элиаде М. Мефистофель и андрогин)


В "пире опричников" воссоздается атмосфера карнавально-оргиастического ритуала.

А маска и женское платье на Федоре Басманове символизируют сакральную женщину внутри существа мужчины.


"РИТУАЛЬНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОБРАЗА АНДРОГИНА ПО СУЩЕСТВУ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ОДИН ИЗ ВИДОВ ОБЪЕДИНЕНИЯ ПОЛЯРНО ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ СИМВОЛОВ.

НА ЭТОМ И ОСНОВАНО ПРИНИМАЕМОЕ ЭЙЗЕНШТЕЙНОМ ОБЪЯСНЕНИЕ ТРАВЕСТИЗМА.

"СМЫСЛ ПЕРЕОДЕВАНИЯ: ВЫЙТИ ЗА ПРЕДЕЛЫ СЕБЯ, ПРЕОДОЛЕТЬ СВОЮ ЧАСТНУЮ СИТУАЦИЮ, НАСКВОЗЬ ИСТОРИЗИРОВАННУЮ, ВОССТАНОВИТЬ ИЗНАЧАЛЬНУЮ СИТУАЦИЮ - РАСПОЛОЖЕННУЮ ПО ТУ СТОРОНУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО, ПО ТУ СТОРОНУ ИСТОРИИ, ПОСКОЛЬКУ ОНА, ЭТА ИСТОРИЯ, ПРЕДШЕСТВУЕТ ОБРАЗОВАНИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА.

ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬ - ХОТЯ БЫ НА МГНОВЕНИЕ ИЗНАЧАЛЬНУЮ ПОЛНОТУ - НЕПОЧАТЫЙ ИСТОЧНИК САКРАЛЬНОСТИ И МОГУЩЕСТВА".


..."Итак, мы видим, что эти ритуалы установления целостности посредством символической андрогинности или оргии могут опираться на разные ценности.

Но все они осуществляются, когда нужно обеспечить успех в начале чего бы то ни было.

«Начать» что-либо значит, в сущности, приступить к созданию этого, то есть воспользоваться огромным запасом священных сил".





Фильм «Иван Грозный» — насквозь пронизан эзотерической символикой (масонские символы-росписи на стенах, ритуальный танец \ пляска хлыстов, языческое приношение в жертву князя Владимира в храме и т.д.).
 
 
В мае (раньше) Эйзенштейн делает зарисовки к сцене с Елизаветой Английской (роль которой должен был исполнить Михаил Ромм).
У её «ухажера» прическа, локон, свисающий на лицо, как у Кузнецова.
Также встречаются другие рисунки, на которых отчетливо запечатлена манера Кузнецова «косить» глаза (напр. Кентавр, 11 ноября 1942г.).
Не говоря уже об откровенном шарже, на котором последний запечатлен в образе андрогина, с надписью «бяка» и инициалами «М.К.». И рядом сердечко, пробитое стрелой не наискосок, а вертикально, сверху вниз — метафора гомосексуального коитуса.
 
 
Еще один Кентавр, с огромными глазами и кудрявыми волосами.
Красивый юноша с голубыми глазами, с характерным изломом черных бровей.
Та или иная деталь внешности выводилась на первый план.
Подчеркивались то волнистая прядь, то глаза, то изгиб рта.
Басманов на эскизах окончательно принимает облик Михаила Кузнецова со всеми характерными особенностями.
 
Актер и образ в сознании создателя слились воедино.
 
 
Существует портрет Эйзенштейна, нарисованный рукой Кузнецова и дорисованный самим Эйзенштейном. С надписью «В день особенной тоски. Польский Сочельник», 24 декабря 1942 г. (четыре года спустя ровно в тот же день Эйзенштейн запишет свои язвительные строки) и автографами двух художников.
 
 
Кузнецов вспоминал, что «уходил от Эйзенштейна» отяжеленный знаниями.
 
 
«Эйзенштейн мог рассказывать о чем угодно, и это было не только интересно, но и полезно»...
 
Он назвал это «эйзенштейновским университетом».
 
«Эйзенштейн очаровывает сходу, он удивляет, он пленяет, он притягивает. Он заставляет желать встречи с ним неоднократно. И от него всегда уходишь, как бы тяжелее делаясь, потому что он что-то тебе дает, что ты уносишь с собой, и некоторое время чувствуешь, что стал от этой ноши тяжелее. Эйзенштейн мог рассказывать о чем угодно — о военных действиях и об истории живописи, о литературе или даже об астрономии. И это всегда было не только интересно, но и полезно» (из воспоминаний Михаила Кузнецова).
 
 
Возникла мысль попробовать Кузнецова на роль Пушкина, в декабре 1943 г. Эйзен возвращается к идее снять фильм о поэте.
 
«У тебя же глаза голубые, а волосы мы выкрасим!»
 
Возражения Кузнецова Эйзенштейн отмел начисто.
 
«Ты неверно о себе судишь, ты не бытовой, а романтический актер!»
 
 «Я не помню, почему он решил, что я романтический актер, — видимо, в тот день я репетировал в большом эмоциональном накале.
 
Однажды он очень удивил меня, заявив, что хочет попробовать меня на роль Пушкина — он ведь надеялся снять когда-нибудь