Под видом заботы о ментальном здоровье людей консервируют в их эгоцентризме. И делают это, между прочим, с искренним участием многих психологов, которые сами не замечают, что стали винтиками системы. Ведь их бизнес-модель тоже зависит от того, чтобы клиент оставался клиентом: тревожным, озабоченным собой, замкнутым в своём мире.
Элиты (точнее, система, которую они олицетворяют) дали людям самый сладкий наркотик, который только можно было придумать. Иллюзию осознанности и уникальности при полной унификации их поведения.
Ты веришь, что ты выбираешь — но статистика твоих кликов предсказуема на 90%.
Ты веришь, что ты критично мыслишь — но ты никогда не читал ничего, что не одобрено твоей лентой.
Ты веришь, что ты заботишься о своих границах — но ты просто боишься столкнуться с инаковостью.
Ты веришь, что ты духовно растешь — но ты потребляешь тот же самый контент, что и миллионы других.
Система держится не на насилии. Она держится на нашей потребности не знать. Потому что знание требует ответственности. А ответственность требует действий. А действия требуют усилий. А усилия требуют отказа от комфорта.
Экономика внимания против сложного мышления
Главный ресурс сегодняшнего дня — это внимание человека. Сложный трактат требует часов концентрации, а алгоритмы соцсетей требуют мгновенной реакции.
Мозг, приученный к 15-секундным роликам и коротким постам, физически теряет способность удерживать нить повествования сложного произведения.
Если новизна слишком сложна, она отвергается рынком. Элитам выгодно снижать планку качества литературы и кино, чтобы максимизировать охват и прибыль, попутно отучая массы от критического анализа.
В унифицированном мире человек чувствует себя глубоко одиноким и потерянным. Вместо того чтобы искать объективные ответы в сложных книгах, он ищет терапевтическое тепло среди тех, кто с ним согласен. Лайк, репост или комментарий «как ты прав!» вызывают мгновенный прилив дофамина. Попытка понять чужое, сложное мнение требует усилий и часто вызывает когнитивный диссонанс (неприятное чувство). Мозг выбирает легкий путь — остаться в своей капсуле правоты.
Человек, который не ищет значащую новизну, а лишь ждет одобрения своего сложившегося мнения, идеально управляем. Его мышление зациклено. Ему невозможно доказать терабайтами научных фактов, что он неправ, если его «капсула» считает иначе.
Сегодня мнение человека по любому вопросу (от экологии до политики) — это не результат его личных размышлений, а его «паспорт» в определенную группу. Отказаться от своего мнения или попытаться понять чужое — значит рискнуть быть изгнанным из своей инкапсулированной группы «своих».
Принцип свой-чужой
В сформировавшихся условиях - это самый общий и действенный критерий в любых социальных анклавах, от творческой элиты до академической науки. От политических движений до религиозных сект. От фан-клубов до профессиональных сообществ.
В искусстве: «свой» — тот, кто разделяет текущий тренд и ареал влияния главного в тусовке. «Чужой» — тот, кто предлагает нечто, не укладывающееся в повестку.
В науке: «свой» — тот, кто цитирует нужных авторов и находится в нужном грантовом пуле. Не нарушая границ уже сформированной “научной школы” с признанным руководителем «Чужой» — тот, кто ставит под сомнение парадигму.
В политике: «свой» — тот, кто повторяет правильные лозунги, соответствующие декларированным граничным условиях активности от высшего главы власти и его ближайшего окружения. «Чужой» — тот, кто задаёт вопросы.
Принцип «свой-чужой» заменяет собой истину. Он не требует аргументов. Он требует только принадлежности. И эта принадлежность оплачивается отказом от самостоятельного мышления. Ведь если ты мыслишь самостоятельно, ты можешь оказаться в оппозиции к своей группе. А это значит — остаться одному.
Принцип свой-чужой порожден не той волной экономической политики элит, о которой была речь. Он очень древен. Но ранее он был порицаем и скрывался, а сегодня он становится негласным законом конформизма.
Исторические примеры
В культуре карьера Аллы Пугачевой — идеальный срез того, как меняется статус «свой-чужой» в зависимости от политической и культурной конъюнктуры.
В советское время Пугачева была воплощением «своего». Её путь от победы на «Золотом Орфее» с «Арлекино» в 1976 году до звания народной артистки СССР в 1991-м был маршрутом восхождения в рамках дозволенного. Она экспериментировала с образами — от малинового балахона Вячеслава Зайцева до рок-тусовок с Владимиром Кузьминым в середине 80-х, — но всегда оставалась в рамках той «капсулы», которую допускала система: главная звезда, «женщина, которая поет».
Кризис «своего» наступил в 1990-е. Пугачева стала «крестной матерью» российской поп-музыки, её брак с Киркоровым, её бизнес-проекты — обувь, парфюм, журнал — всё это было расширением территории «своего» в новых рыночных условиях
Перелом произошёл в 2022 году. Певица, годами не дававшая сольных концертов и жившая в основном за границей, оказалась в статусе «чужой». Та же самая публика, которая годами называла её Примадонной, теперь маркировала её как «предательницу» -4. При этом её творчество и личность не изменились — изменилась групповая принадлежность, которую ей приписали. Её больше не считали «своей», потому что она не соответствовала новой повестке.
Пример Пугачевой показывает, что «свой-чужой» в искусстве — это не оценка таланта. Это маркер лояльности текущему моменту. Сегодняшний «свой» завтра может стать «чужим» без единой ноты, сыгранной неверно.
В науке принцип «свой-чужой» работает иначе, но не менее жёстко. Здесь он проявляется через инерцию научных школ и их сопротивление новому.
Советская историография долгие годы была монолитной в оценке русского консерватизма XIX века. В учебнике «Истории СССР» 1949 года консерватизм определялся как «самая зверская и разнузданная реакция», его представители — как «воинствующие мракобесы» и «ретрограды». Имя Победоносцева было синонимом «фанатика идеи самодержавия», Каткова — «рупором крайней реакции».
При этом серьёзного анализа не было. Консерваторов автоматически отрицали, но не изучали. Их труды не публиковались и не анализировались — их просто не существовало в научном поле как предмет для объективного рассмотрения. Это и есть принцип «свой-чужой» в действии: «свои» — те, кто разделяет официальную марксистско-ленинскую парадигму; «чужие» — те, чьи идеи не вписываются, независимо от их научной ценности.
Прорыв произошёл только в 1990-х годах, когда появились первые исследования, рассматривавшие консерватизм как сложный феномен, а не как однозначное зло. Но и здесь возникла новая опасность: в последние два десятилетия, по наблюдениям исследователей, наметилась апологетическая линия в изображении русского консерватизма, что ставит вопрос: это освобождение от старых идеологических наслоений или формирование новой «правильности», новой идеологизации науки?
В западной науке аналогичные процессы можно проследить на примере физики. В Веймарской республике консервативные физики (Планк, Ленард, Штарк) противостояли «современной» физике — теории относительности и квантовой механике. Их «консерватизм» был не просто научной позицией, а политико-когнитивным выбором: они защищали не только теории, но и свою групповую идентичность, своё место в научной иерархии.
Сегодня буквально в любой направлении науки “чужие” работы, которые в чем-то противоречат или умаляют представления главных редакторов научных журналов, отклоняются иногда даже простым грубым окриком: “Этот поток мыслей недостоин даже развернутой рецензии” или мягким: “К сожалению, ваша работа не соответствует тематике нашего журнала”. Это обеспечивает благостное молчание.
Научное вежливое молчание – лучший инструмент инкапсуляции. Просто не отвечать, как будто никто не обращался. Но стоит как-то прорвать завесу дозволенного, как последуют негодующие опровержения. Все по установившимся понятиям.
В науке «свой-чужой» работает через парадигмальную лояльность. Сложившаяся школа защищает свои границы от «чужаков» с новыми идеями. Истина часто оказывается заложницей групповой принадлежности — пока смена поколений или внешний кризис не ломают старые барьеры. Это срывает последнюю маску с академической среды — той самой, которая исторически считалась «храмом истины».
Как это выглядит на практике?
- Физика: Статьи, предлагающие альтернативные интерпретации квантовой механики или космологии, десятилетиями не принимаются в ведущие журналы. Некоторые нобелевские лауреаты признавались, что их революционные работы сначала отклонялись именно с формулировкой «не соответствует тематике».
- Биология: Исследования, ставящие под сомнение парадигму эволюции или генетики (даже солидные, с данными), отправляются в специализированные журналы с низким импакт-фактором, где их никто не увидит.
- Медицина: Работы, противоречащие интересам фармацевтических корпораций, либо не публикуются, либо хоронили в разделах «письма в редакцию», где им гарантировано отсутствие цитирований.
- Социальные науки: Исследования, выходящие за рамки текущей идеологической повестки, маркируются как «неактуальные» или «методологически несостоятельные» без реального анализа их содержания.
Модель «Колесо», описанная в политологии, идеально иллюстрирует этот механизм. В центре — ключевой актор (лидер, элита). По периферии — все остальные. Каждый на периферии связан только с центром, но не друг с другом. Центр использует доступ к суждениям разобщённых субъектов, чтобы формировать единое «мнение», признанное истинным.
Конформизм здесь — не трусость, а условие членства. Человек, который не приводит свои ценностные установки в соответствие с группой, рискует быть исключённым из неё. А исключение из группы в политической системе означает потерю доступа к ресурсам, статусу, влиянию.
Исторический пример — судьба «либералов» в различные эпохи. В советское время «чужими» были диссиденты, не вписавшиеся в рамки официальной идеологии. Сегодня «чужими» становятся те, кто задаёт вопросы, выходящие за пределы разрешённой повестки. Рамки меняются, но принцип остаётся: лояльность всегда важнее истины.
В конституционном строительстве этот же принцип работает через
