Вывод: В политике «свой-чужой» — это технология управления. Человек, который боится оказаться «чужим», будет лоялен. Человек, который принимает конформизм как норму, становится предсказуемым. А предсказуемость — это ресурс для тех, кто держит центр модели «Колесо».
Все причисленное сегодня приобрело патологические, фатальные масштабы
Это больше не «перекосы», не «отдельные недостатки» и не «издержки прогресса». Это системная деформация, которая затронула каждый уровень человеческого существования — от архитектуры интерфейсов до академической этики, от индустрии развлечений до школьных программ, от психотерапевтических кабинетов до президиумов научных советов.
Мы привыкли считать, что общество эволюционирует — становится сложнее, мудрее, гуманнее. Но сегодня мы наблюдаем обратное: инволюцию, упакованную в красивую обёртку прогресса. Мы не движемся вперёд. Мы сворачиваемся в уютную, тёплую, хорошо освещённую капсулу, где нет места сомнениям, сложности и чужим голосам.
Процент тех, кто творил что-то новое, революционное упал на порядки. Творят теперь по конкретным заказам, а это не новое, а калейдоскопические вариации старого. Один и тот же сюжет, переложенный в разные декорации. Одна и та же парадигма, переформулированная другими терминами. Один и тот же тренд, переупакованный под следующую премию.
Открытия по плану — это не революционное творчество. Это инкрементальное улучшение в рамках разрешённого. И можно наблюдать соответствующий застой во всём — от нейронаук и искусственного интеллекта до фундаментальной физики.
Учёный пишет статью не потому, что у него есть открытие, а потому, что ему нужно закрыть отчётность по гранту.
Художник создаёт работу не потому, что его распирает видение, а потому, что такую работу можно продать или выставить на премию.
Режиссёр снимает фильм не потому, что хочет сказать новое слово, а потому, что студия утвердила бюджет под определённую повестку.
Редко, но всегда есть одиночки, выдающие что-то радикально новое в обобщениях и моделях понимания, но это оказывается надежно замалчиваемым.
Это не значит, что мы все такие зомбированные, что прямо звеним в унисон под одну сурдинку. Иногда возникает непрошенная назойливая мысль, но ненадолго. У нас вспыхивают новые гештальты, но вскоре их актуальность угасает. Один знакомый писатель, живущий в Германии признался: “Бывает неделями ношу в себе сюжет или диалог или что-то другое. Начал писать с десяток рассказов, а окончить не могу. Бросил: то, что было, когда садился за стол интересным, вдруг стало походить на шелуху от перегоревших семечек”.
Другой знакомы, крутой программист сказал: “Я заразился вирусом от кошек, поэтому постоянно простываю. Мешает сосредоточиться и успевать сделать дневное задание”. Всегда есть понятное оправдание тому, что не делается что-то в самом деле стоящее и нетленное, с этим ни у кого нет никаких проблем.
Один ученый дал оценку: если из цивилизации удалить всего сто самых умных, то все откатиться назад на века. Это не о гениях в школьном смысле. Это о тех, кто держит в своей голове целостную картину мира. О тех, кто видит связи там, где другие видят разрозненные факты. О тех, кто способен сформулировать новую парадигму. Их единицы. Их не поощряют. Их вытесняют. И система продолжает работать — но без них она движется вхолостую. Мы видим это по темпам развития экономики. Периоды бурного роста сменились затяжной стагнацией. Кризисы перестали быть эпизодами — они стали системой, охватывающей весь мир. Каждый новый кризис глубже предыдущего, и ни один не решается — только откладывается.
Политики не могут найти лекарство. Вместо этого они предлагают старые рецепты: новые войны, новые переделы, новое перераспределение. Паразитические войны становятся не исключением, а инструментом управления, потому что ни у кого нет идей, как иначе поддерживать баланс.
И вот мы слышим всё более громкие голоса, которые говорят о миллиардах лишних людей, от которых мир должен избавиться, чтобы зацвести с новой силой. Это уже не маргинальная риторика. Это прорастает в политические дискуссии. Всерьёз обсуждается, что человечество — это перегрузка, балласт, который мешает планете.
Об этом живописует мрачный рассказ “Путь” (fornit.ru/66566). Он показывает мир, где инкапсуляция дошла до своего логического конца.
И дело не в том, что люди стали глупее биологически. Дело в том, что сама система производства знаний и искусства перестроилась.
Психология социальной инкапсуляции
Самоизоляция в обществе – хорошо известное явление, которое пытаются описать психологи и социологи, но обычный метод такого описания – вне общей системной модели, а рассмотрение только тех частных проявлений, которые наиболее близки и интересны исследователю.
Можно выделить много общих видов социальной инкапсуляции:
Дихотомия «Свой — Чужой»
Это базовый эволюционный механизм. Инкапсуляция здесь работает как фильтр безопасности.
- Внутригрупповой фаворитизм: Члены «капсулы» идеализируются. Им приписываются лучшие качества, прощается ложь и ошибки.
- Аутгрупповая враждебность: Все, кто вне капсулы («чужие»), воспринимаются как угроза, враги или люди второго сорта. Размываются моральные нормы по отношению к ним.
- Деиндивидуализация «чужих»: Внешний мир воспринимается не как совокупность личностей, а как однородная опасная масса.
Современный вид изоляции, созданный технологиями и алгоритмами.
- Пузыри фильтров: Социальные сети показывают только то, что совпадает с мнением пользователя.
- Утрата критического мышления: Человек теряет навык спорить и воспринимать альтернативные факты.
- Радикализация взглядов: Внутри замкнутого инфополя любые идеи доводятся до экстремума из-за постоянного взаимного одобрения.
Замыкание вокруг жестких систем верований, политических взглядов или стилей жизни.
- Культы и секты: Крайняя форма, где связь с внешним миром обрывается физически и ментально.
- Политическая поляризация: Неспособность сторонников разных партий или идеологий вести диалог. Каждая сторона считает другую «глупой» или «преступной».
Разделение общества по уровню дохода и социальному статусу.
- Элитные капсулы: Закрытые поселки, частные клубы и школы. Богатые люди общаются только с богатыми, полностью теряя представление о реальной жизни большинства.
- Геттоизация: Вынужденное замыкание бедных слоев населения в своих районах из-за отсутствия социальных лифтов.
Проявляется при перемещении больших групп людей.
- Национальные анклавы: Мигранты селятся компактно, сохраняют свой язык и законы, отказываясь интегрироваться в принимающее общество.
- Провинциальная инкапсуляция: Нежелание жителей малых регионов принимать глобальные изменения и стандарты.
Как и в чем системная инкапсуляция затрагивает физиологию?
Инкапсуляция — это не просто социальный или психологический феномен. Она проникает в мозг, в нейронные цепи, в биохимию. Она перестраивает физиологию человека под свои нужды.
В контексте теории адаптивности МВАП (модели волевой адаптивности психики) у живого существа есть гомеостатическая основа с жизненными параметрами, которые нужно поддерживать в норме, чтобы оставаться живым. Каждый такой параметр имеет свою эгоцентрическую значимость: дышать важнее, чем пить, пить важнее, чем есть и т.д. что позволяет конкурентно выбирать, в каком направлении в первую очередь действовать. Эту систему не изменить, ее можно только уничтожить.
Но социальное устройство, накапливая блага и защиту, все более усиливает демпфирование фатальных ситуаций, так что людям уже не нужно поутру идти выколупывать личинок из-под камней, чтобы выжить. Завтрак уже лежит в холодильнике. Вода течёт из крана. Температура в комнате регулируется климат-контролем.
Прощаются многие ошибки, которые в дикой природе привели бы к смерти. Они могут теперь совершать глупости без немедленной расплаты. Это детально рассматривается в статье “Субъективная адекватность реальности”: fornit.ru/102689.
На социальном уровне появляются новые этические шкалы нормы: что такое хорошо и что такое плохо, которые регулируют взаимоотношения между особями. Они высокоуровневой способны перекрывать по приоритету значимости природные жизненные шкалы, и мы может спасти ребенка, жертвуя собой. Мы можем голодать ради протеста. Мы можем отказаться от сна ради работы. Мы можем терпеть унижение ради статуса.
Эти шкалы обсказываются абстрагировано независимы от природного гомеостата. Вот из и переформатируют средства, создающие один на всех шаблонов этики.
Не «ты чувствуешь голод», а «ты должен работать, чтобы заработать на еду».
Не «ты устал», а «ты должен быть продуктивным, несмотря на усталость».
Не «тебе страшно», а «страх — это слабость, будь смелым».
Не «ты хочешь понять», а «ты должен согласиться с правильным мнением».
Эти шаблоны создаются, транслируются и укрепляются через все те механизмы, которые мы описали: рекламу, образование, культуру, медиа, науку, принцип «свой-чужой».
Когда человек принимает социальные этические шаблоны как более важные, чем его природный гомеостат, он начинает игнорировать сигналы собственного тела.
Он игнорирует усталость — и накапливает кортизол.
Он игнорирует голод — и нарушает метаболизм.
Он игнорирует тревогу — и доводит себя до выгорания.
Он игнорирует потребность в живом общении — и зеркальные нейроны атрофируются.
Социальные шаблоны становятся физиологическим драйвером. Они заставляют тело работать в режиме, для которого оно не предназначено. И тело подчиняется — потому что в иерархии значимости, сформированной культурой, быть «правильным» важнее, чем быть «живым».
Но плата приходит позже. В виде хронической усталости, тревожности, депрессии, когнитивных нарушений, аутоиммунных заболеваний. Тело напоминает о себе — но теперь оно делает это грубо, через срывы, а не через тонкие сигналы. Потому что тонкие сигналы были заглушены социальным шумом.
Это значит, что инкапсуляция — не просто идея. Она встроена в наши тела. Мы носим её в себе. Каждый лайк, каждый скролл,
