Анђелко Заблаћански:
У један сат
Кроз прозор вири сребренаста луна,
на столу чаша, сенка, перо, прах.
Тишина цвили ко напукла струна,
а у срцу све је бол, трпња и страх,
док време бледи ко без краља круна.
На зиду лик, без црта, без дубине,
ко дух што тражи давнашњи облик ствари.
У мени памћење ко промаја мине —
свака реч што сам писао у мраку остари
као звоно празно, као црквене тмине.
О, светлости, што касниш као нада,
што кроз прозоре не доносиш мир!
Историја је глува, ево, и сада
за свест човека као тајни вир
у ком се даве векови људског пада.
Не знам да ли спавам или сам будан,
гледам у лист где тражим један знак.
Није ли свет већ давно постао чудан,
а ја у њему само мамац лак,
што тражи себе ко самртни дан.
Све речи сам рекао, тај Божји дар,
ал’ нисам сазнао где је суштина,
јер песма је суд — ја само њен писар
што бележи ко човеку природни је пар
кад ноћ запева у часу без истина.
==================================
Полотно в монохромной, почти офортной гамме. Никаких ярких красок — только градации серого, чёрного и призрачного серебра. Это не день и не ночь, а тот самый "час один" — время, когда мир истончается...
Слева — колокол. Огромный, древний, из шероховатого потемневшего металла. Центр тишины. Вы не видите его языка. Внутри — абсолютная чернота, поглощающая свет. От колокола веет молчанием, что давит всей своей массой на слух...
Справа — пространство, одновременно келья и кабинет. Дубовый стол, на котором пустая чаша с неналитым вином жизни ("Октябрь жизни"), белое гусиное перо и горсть праха, где зоркий взгляд ловит истлевшие буквы. Картина стынет в холодном мертвенном свете, льющемся из высокого стрельчатого окна, куда заглядывает любопытная голая ледяная луна...
Главного героя не видно, но если всмотреться в тень, что отбрасывает колокол на каменный пол, можно заметить очертания коленнопреклоненной человеческой фигуры, а, может быть, просто сгорбленной. Это "писец", часть колокола и праха на столе, "растворенный в чернилах" ("Поэт"), ставший призраком тьмы...
Из-под закрытой двери в дальнем углу "витальницы сиротства" ("Свет и поэзия") тонкая острая, как лезвие бритвы, полоска света; не лунного — свет теплый, почти золотой, единственный намек, что за пределами этой "ночи вне истины" есть мир другой. Возможно, тот самый свет, что "опаздывает как надежда". А возможно — еще одна иллюзия, что "задумали двое" ("Ночь из чёрного жемчуга")...
Спасибо за блестящий перевод!
Читала несколько раз и открывала новые смыслы. Такова глубина, многогранность, объемность произведения.
Мысль словно с трудом пробивается из темноты жемчугов ночи, высвечиваемая игрой острого золотистого луча,
оставляя робкую надежду на призрачность поэзии способной отразить нечто большее видимого, и все же - отражающая.