Что могут поручить пацану, только что окончившему школу? Конечно, то, от чего отказались почти все взрослые мужики.
В кармане — новенькие права, которые нам выдали вместе с аттестатом. В школе на уроках труда нас два года учили разбирать двигатели и «гонять» на стареньком «ЗИС-5», обещая романтику дорог. И вот — в законный выходной, в праздник 8 Марта — я за рулём старого самосвала.
Весна. В воздухе — мимоза. Куда ни глянь — мужики носятся. Кто с тюльпанами в целлофане, кто с авоськой, набитой бутылками. А я на линии, машина чихает, заводится с двадцатого раза и, кажется, держится на честном слове.
Самосвал трясёт, подвеска жёсткая, каждая яма отдаётся в позвоночнике. В кузове — уголь. Пыль от него повсюду: на приборной панели, в складках одежды, скрипит на зубах. Глянул в зеркало — ну чисто шахтёр из забоя. Только глаза сверкают.
Но времени нет. Сегодня тот самый день. Рядом, на сиденье, подпрыгивает на кочках свёрток с алыми розами, завёрнутый в газету, чтобы не испачкать. Внутри, в самой гуще стеблей, я спрятал сюрприз — красивый брелок. Серебряный, без гравировки. Не любит лишнее. Она вечно ключи теряет. За эти цветы я, не глядя, отдал весь аванс — до копейки. Пацаны крутили у виска. Плевать.
Я всю смену репетировал три слова. Первая передача — первое слово. Вторая — второе. Третья — третье. Вроде бы просто.
Последний рейс. Считаю минуты. Стрелка на часах медленно ползёт, а солнце уже торопится за горизонт. Рычаг на себя, кузов вверх. Уголь с грохотом пошёл... Наконец-то всё. Гоню через весь город. Светофоры будто сговорились: проскакиваю на жёлтый, где успеваю.
Красный. Рядом в «Волге» сидит чистенький дядечка в наглаженной рубашке, на коленях у него букет мимозы. Он брезгливо посмотрел на мой грохочущий драндулет: мол, праздник же, чего дымишь? А я лишь сильнее поддал газу. Мне к ней нужно. Только бы не заглохла. Утром крутил кривой стартер полчаса, пока завёл — руки до сих пор ноют. Но сейчас некогда. Держись, старая. И она будто услышала, задумалась — прибавила ходу.
Резкий визг тормозов. Вот её дом. Вот подъезд. Сигнал.
Дверь подъезда медленно открылась. Заходящее солнце било ей в глаза — она прищурилась и прикрылась ладонью. На ней светлое, лёгкое платье — видно, что ждала. Причёска, туфли. А я тут — на этой грохочущей груде металла.
Увидела самосвал. Схватил розы. Приостановился на подножке. Спрыгнул.
Она замерла. Я заметил, как дрогнули её брови — явно не этого ждала. Я же обычно в кедах и футболке.
Заметила цветы. Перевела взгляд на моё лицо — и я понял, что она пытается разглядеть меня под слоем угольной пыли. Прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.
Сошла с крыльца. Будто ждала, что я пойду навстречу. А я стоял. Какая же она красивая.
Пошёл. Остановился в двух шагах. Ближе нельзя. Смотрю на свои руки и ненавижу этот уголь. Пытаюсь вытереть ладони о штаны, но только размазываю черноту. Как я могу дотронуться до неё, если от меня несёт соляркой, а от неё пахнет весной?
Открываю рот, чтобы сказать то, что репетировал. А голоса нет. Во рту пересохло. Три слова застряли в горле. Мычу, протягиваю цветы грязными руками:
— Я это... — выдавил наконец. — Я, короче...
Договорить не успел. Она шагнула вперёд.
— Не подходи, испачкаешься! — вскрикнул я.
А она будто не слышит. Подошла вплотную, взяла цветы, посмотрела на меня и обняла. Потом провела пальцем по моей щеке, оставив чистую полоску на угольной пыли.
Светлое платье потемнело там, где коснулось моих плеч.
— Дурак, — тихо сказала она. И улыбнулась.
