ЧУДО ЧУДЕСНОЕ. ТРИ ДНЯ БЕЗ ШКОЛЫ.

Третий день занятий подходил к концу, а новенькая на меня даже глазком не глянула. Ни намёка на то, что она вообще помнит мой вчерашний коридорный кошмар.

Единственное — подошла Варвара, покрутила прядь волос на пальце (или у виска, я так и не понял) и загадочно выдала: — Новенькая, между прочим, про тебя спросила: «А чего это ваш Гарри ходит какой-то пришибленный?»

Я опешил. Значит, моя стратегия «загадочного молчания» с треском провалилась. Я выглядел не загадочным, а контуженным. Понял, что от безысходности готов прибегнуть к проверенной, первобытной схеме: дёрнуть за хвостик «случайно» или подставить подножку. Незаметно глянул на неё… Нет, не тот случай. С Галочкой так нельзя. Она из тех девчонок, которые после подножки не визжат и не жалуются — а просто перестают тебя замечать. Навсегда.

Но сделать-то что-то надо. Хоть что-нибудь. Хоть какой-нибудь сигнал подать — мол, я тут, я существую, я не просто пришибленный тип с задней парты. И тут меня осенило. Рогатка! Не больно, не обидно, а внимание привлечёт. Безотказная штука: работала раньше, сработает и сейчас. Других идей у меня не было.

На следующий день мы с Витькой пришли подготовленными. Маленькая, из спичечного коробка и авиамодельной резинки — идеальное оружие для невинной диверсии. На химии мы с Витькой окопались на задних партах. Учительница, Юлия Александровна, возилась с колбами у демонстрационного стола, горелки потрескивали синим пламенем, на доске белели кривоватые уравнения, которые никто не списывал. Я крутил свою рогатку, Витька — свою. Сначала стреляли бумажными пульками в стену, соревнуясь в меткости.

— Давай в неё, — прошептал Витька, кивнув на спину Галочки. — Хоть обернётся.

Я прицелился. Натянул резинку. Галочка сидела через две парты, чуть склонив голову — она всегда так делала, когда писала, и тёмная прядь соскальзывала ей на щёку. Она заправляла её за ухо, прядь снова падала, и она снова заправляла — и мне казалось, что я готов смотреть на это вечно.

Я опустил руки. Просто не смог. Пулька из тетрадного листка, мятая, плотно скатанная — в эту прядь? В это плечо? Нет. Рука не поднялась.

А Витька выстрелил. Чётко. Метко. Тугая бумажная пулька зацепила плечо Галочки. — Ай! — вскрикнула она, резко обернувшись. Её возмущённый взгляд сразу нашёл нас.

Учительница даже не стала разбираться, кто прав, кто виноват. — К директору! Оба! — бросила она, гася горелку. — Нарушение техники безопасности в кабинете химии — это серьёзно.

Мы шли по коридору в мрачном молчании. Витёк был просто раздавлен. — Всё, капец. Теперь точно в ремеслуху, — бормотал он, глядя в пол. — А я в школу милиции хотел, в гаишники… С приводом к директору характеристику испортят. Институт не светит.

И тут я впервые увидел не Витьку-стрелка, а просто перепуганного пацана, у которого полностью рушатся свои планы. — Знаешь, — сказал я, останавливаясь у двери приёмной. — Я всё возьму на себя. Скажу, что это я стрелял, а ты просто сидел рядом. — Ты чего?.. — прошептал он. — Так надо.

В кабинете директора всё прошло по накатанной: «нарушение дисциплины», «опасная шалость», «недопустимое поведение». Вердикт — три дня исключения.

Мы вышли в коридор от директора, а прямо навстречу — Варька и Галочка. Варька тут же набросилась на Витю с расспросами, а Галочка смотрела прямо на меня. — Ну что? — Что-что… Исключили на три дня, — буркнул я, пожимая плечами. — Отдохну от гранита науки. — Но ведь стрелял не ты, — тихо сказала Галочка. Она всё видела. — Это был Витя. — Вите нельзя, — так же тихо ответил я. — Ему в милицию надо.

Галя молчала, пока Варька продолжала отчитывать красного как рак Витьку. Потом новенькая вдруг обернулась к подруге: — Варя, перестань. Они же у нас мужчины, — она сказала это с лёгкой, едва уловимой иронией, но взгляд её был серьёзен. — По крайней мере, они так считают. Мужчины с рогатками. Пусть сами разбираются.

И тут она снова посмотрела на меня. Не с одобрением. И не с жалостью. А как-то… по-другому. В глазах её было заметно удивление.

Мы пошли дальше по коридору. Три дня исключения. Подумаешь. Зато этот взгляд я заработал честно. Пусть по-дурацки, с рогаткой и позорным исключением. Но честно.