За окном который день шел затяжной провинциальный дождь. Он пах сырыми стенами и шуршал по стеклу, как дешевый шелк, который я когда-то покупала на подкладку к пальто.
Я сидела на кухне, кутаясь в старую желтую шаль — в доме было зябко. Поставив на стол две фарфоровые чашки, я повернулась к плите, где закипал тяжелый пузатый чайник. Фарфор в полумраке казался ослепительно белым. Белее, чем все те дни, что убежали из моей памяти. Вторую чашку я всегда ставила по привычке, от которой не могла избавиться больше сорока лет — с тех самых пор, как из Баграма пришла похоронка.
Из коридора послышались тяжелые шаги, и в дверях появился мой муж, застегивая на ходу форменную куртку.
— Ты куда в такую темень? — тихо спросила я, придерживая шаль на плечах. — Дождь ведь стеной. Остался бы.
— Не могу, — буркнул он, не глядя на меня. — В дежурке опять аврал, бумага из управы пришла. Надо рапорты закрывать. Сама знаешь, канцелярия ждать не будет.
— Чай хотя бы выпей. Горячий. На двоих ведь налила.
— Опять твои привычки? — он недовольно покосился на вторую чашку. — Почти полвека прошло, Маша, а ты всё покойника ждешь. Хватит уже. Приду под утро. Дверь запри на засов. Время сейчас глухое, шляется тут всякий сброд.
Он хлопнул входной дверью, и в квартире снова воцарилась тишина. Я вздохнула, убрала нетронутую чашку в шкаф, налила себе заварки и села к окну.
Вдруг снаружи раздался странный, тихий звук. Будто кто-то осторожно, едва дыша, постучал по тугому стеклу мокрой веткой. Я замерла с чашкой в руках, вглядываясь в таинственную темноту проулка. За стеклом, под блеклым светом уличного фонаря, расстилался холодный мрак. Пустой квартал казался вымершим, и только на углу надрывно и зло рычал последний трамвай.
— Кто там? — громко спросила я в пустоту стекла, но голос лишь эхом вернулся обратно в комнату. Как легко и спокойно сердце научилось вычеркивать всё лишнее, превращая любые прошлые драмы в пустые, забытые места. Я сделала глоток. Чай был горьким.
Спустя полчаса в дверь снова постучали — на этот раз громко и требовательно. На пороге стоял сосед-аптекарь в мокром плаще, от него пахло мятой и спиртом.
— Мария, твой дома? — заглядывая через мое плечо, быстро заговорил он. — Там у забора, прямо под фонарем, человек упал. Похоже, поскользнулся. Лежит на граните, не шевелится.
— Муж на дежурстве, — у меня похолодели пальцы. — А кто упал-то? Наш, местный?
— Да бог его знает, — аптекарь махнул рукой в сторону темноты. — В старом драповом пальто, худой, с призраком очень схож. Я мимо шел, думал — пьяный из клуба идет. А подошел ближе — нет, не дышит уже. Судьба, видать, виток совершила. Фонарь этот чертов еще светит прямо в глаза, ничего не разобрать. Но лицо… Мария, лицо у него какое-то знакомое, старое. Пойдем, глянешь?
Я накинула шаль и вышла на крыльцо. Дождь хлестал по лицу. Под фонарем, раскинув руки, лежал человек в промокшем драпе. Я сделала шаг вперед, и земля ушла у меня из-под ног.
Из-под намокшего воротника пальто виднелся старый, чудом сохранившийся армейский жетон на порванном шнурке. Я вгляделась в осунувшееся, бледное лицо, покрытое первыми каплями ледяной корки. Это был Илья. Моя первая любовь. Мой Илюша, которого сорок пять лет назад я зарыла в мыслях под каменистой землей Гиндукуша. Нам тогда сказали, что от них ничего не осталось. Мы все получили пустые гробы. А он выжил. Выжил, потерялся в этой огромной, равнодушной стране, сошел с ума от контузий, бродяжничал и под конец жизни пришел умереть под мое окно. И постучал веткой. А я не открыла.
— Мария, ты чего побледнела? — испуганно спросил аптекарь, придерживая меня за локоть. — Знаешь его?
— Нет, — собственный голос показался мне чужим и мертвым. — Не знаю. Ошиблась. Похож просто на одного человека из прошлого, которого давно нет.
— Ну вот и я говорю, пришлый, — вздохнул аптекарь. — Ладно, побегу я в дежурку, твоему скажу. Смерть ведь секунд не считает.
Я вернулась на кухню. Села на стул, но руки так сильно дрожали, что фарфоровая чашка соскользнула со стола и с сухим звоном разлетелась на мелкие осколки. В темноте за стеклом была лишь глухая, беспросветная ночь. В такой темноте невозможно заметить чужую боль или печаль, да и время здесь уже ничем не могло помочь. Я протянула руку и выключила тусклый плафон. Кухня погрузилась во тьму.
Утром меня разбудил резкий скрежет лопаты под окном. Я выглянула на улицу. Дождь кончился, город заволокло привычным седым туманом. На клочке земли у забора, зевая, стоял наш дворник. Мой муж в форменной куртке и участковый заполняли бланки.
— Михалыч, принимай работу, — крикнул мой муж, захлопывая папку с бумагами. — Оформили безвестного. Личности нет, документов нет, только жетон какой-то старый, стертый в кармане. Теперь грузи, куда-то определим его, пусть в районе как неопознанного хоронят.
— Да мне-то что, — буркнул дворник, налегая на метлу. — Лишь бы под ногами не путался. Тут и так грязи по колено.
Они уехали, увозя бледный сверток из плоти и старой ткани. Мой Илья уезжал от меня во второй раз, и снова — навсегда. Дворник еще пару раз шурхнул метлой, стирая последние следы ночного происшествия. И всё исчезло, растворилось в серой пелене, будто человека в старом драпе никогда и не было на этом свете.
