Любовь с хвостом

Я сидел на подоконнике и смотрел в окно. За стеклом раскинулся город. Машины ползли, похожие на уставших жуков. Люди бежали, опаздывая на работу, где им всё равно никто не рад. А я не торопился. Ннаблюдал за ними, спокойно, сверху, без суеты. Я — рыжий и пушистый кот. С хвостом со своим характером. С глазами, в которых отражается весь этот абсурдный мир. Меня, кстати, зовут Милаш. Да, именно так, не Мурзик, не Барсик и не какой-нибудь там Снежок. Я — Милаш, потому что настолько милый, что при взгляде на меня у людей часто отключалась логика. Люба говорила, что я её антистресс, пушистый психолог и верный друг. Ну, я не спорил. Хотя порой казалось, что я просто её повод не идти на свидание с очередным «Александром с фитнеса».

Мы жили в городе. Люба была столичной девушкой. Днём она училась, подрабатывала в ювелирке, где блестело всё, кроме маленькой зарплаты. А ночью клубы, коктейли, каблуки, парни с гелем в волосах и пустотой в глазах. Я видел некоторых из них, они приходили, приносили цветы, гладили меня (ошибочка, ведь я не бесплатный массажный коврик), а потом исчезали. Люба играла во влюблённость, как в шахматы, красиво, стратегично и всегда с победой. Я лежал на пуфике и думал: «Ну, хоть меня она не бросит ради какого-нибудь нового «Артёма с машиной», и то хорошо».

Поздно ночью, когда клубная пыль оседала, а я уютно сворачивался рядом, Люба ласково гладила меня и шептала:
— Милаш, ты у меня самый настоящий. А эти… им нравится, как я выгляжу, но ни один не спросил, о чём мои стихи. Им не интересны мои мечты. Они не ценят, что я варю настоящий кофе и вкусно готовлю. Красота для них лишь яркая обёртка, а я ведь не конфета.

Я урчал в ответ, стараясь передать: «Я бы прочитал все твои стихи. Даже с предисловием и P.S.» Однако она уже засыпала, уставшая от глянцевых взглядов и пустых разговоров. А клубы… ох, эти клубы! Я слышал их даже через двойные стеклопакеты. Басы грохотали так, что у меня вибрировали усы.

Иногда Люба возвращалась под утро, пахнущая духами, дымом и загадками. Бывало, что приводила нового ухажёра, очередного «интеллектуала». Они садились на диван, пытались завести разговор, а я устраивался рядом и смотрел «интеллектуалу» в душу. Ну, точнее, в то место, где душа должна была быть. Некоторые выдерживали мой взгляд секунд десять, потом начинали чесаться, нервничать и уходили. Я считал своей миссией отсеивать слабых. Вдумчиво наблюдая, я осознал, что клуб представляет собой большую коробку с мигающими лампочками, где люди притворяются, что им весело, чтобы забыть, как им грустно. Люба там танцевала, смеялась, флиртовала, но я знал, что она ждала не лайки, не комплименты, не фотку с бокалом, а искренний взгляд. Я надеялся, что однажды она его найдёт. А пока я был её единственным мужчиной, который не врёт, не изменяет и мурлычет в положенное время.

Тем не менее однажды всё изменилось. Люба, с чемоданом в одной руке и переноской в другой, сообщила мне с торжественной интонацией:
— Милаш, мы едем к бабушке в деревню. Там свежий воздух, молоко, и никто не будет интересоваться, какой у меня айфон. Поедем на всё лето!

Я напрягся. Ламинат мне был знаком, а вот навоз пока непонятен, я привык к подоконникам, а не к подворотням. Но ради Любы смирился и поехал. Хотя в переноске драматично вздыхал и ныл каждые пять минут, чтобы она не забывала, какой подвиг я совершаю. Мы прибыли в деревню, где воздух густо пах травой, а не выхлопами, где птицы пели, а не сигналили, где люди улыбались не потому, что надо, а потому что хотели. Бабушка встретила нас с пирогами, дед с тёплой ухмылкой. А я с шоком, обнаружив там собаку и кур. Собаку звали Дружок. Прозвище, конечно, оптимистичное, но я не сразу поверил. Мы встретились с ним взглядами. Он зарычал. Я выгнул спину, будто занимаюсь йогой. Он сделал шаг. Я — прыжок. Он гавкнул. Я — фырк. И тут бабушка строго сказала:
— Дружок, не трогай Милаша! Он городской, у него стресс…

Стресс, мягко сказано. Мне казалось, что моя пушистая жизнь закончится в зубах деревенского зверя. Но потом Дружок подошёл, понюхал меня и ушёл, виляя хвостом, говоря по-собачьи: «Ладно, живи. Ты такой смешной». С тех пор мы стали друзьями. Он охранял двор, я наблюдал за курицами. Мы играли, бегали по двору, гонялись за бабочками или валялись на траве, изображая, что охотимся на воображаемых врагов.

А вот куры… философия особого рода. Я полагал, что они просто птицы, и оказалось вовсе не так. Это организованное общество. У них есть иерархия, сплетни и, кажется, даже профсоюз. Главная курица — упитанная дама с выражением лица, как у школьного завуча, которая жила по соседству. Курица глядела на меня с подозрением. Остальные бегали, куда-то неслись, обсуждали свои яйца. Я пытался с ними заговорить, но они игнорировали. Один раз пошёл на сближение, и в ответ получил клювом по носу. С тех пор я философствовал на расстоянии. Куры как городские тусовщицы, только без макияжа. Шумные, самозанятые и всё время куда-то бегут. Я смотрел и думал о смысле жизни… куриной.

С приездом в деревню Люба изменилась. Сбросила городской скин и перезагрузилась. Бессонницы исчезли, как бывшие из её телефона. Она спала всю ночь без тревожных мыслей, клубных шумов и поздних сообщений от «Артёма с машиной». Природа убаюкивала её, и я рядом. А по утрам… ах, эти деревенские утренние мгновения! Люба выходила на крылечко с чашкой кофе, сваренного вручную, с щепоткой корицы. Я сидел рядом. Мы смотрели, как солнце поднималось над полем, роса блестела на траве, бабушка гоняла куриц с метлой. И я думал: «Вот оно, счастье!»

В одно такое утро появился Дима. Темноволосый, с глазами цвета неба после дождя. Пришёл по просьбе бабушки, принёс землянику. Самую что ни на есть лесную, не ту, что в пластиковых коробках с наклейкой «эко». Он поставил корзинку, поздоровался… и замер. Потому что почувствовал аромат кофе. Не растворимого. Не из пакетика.
— Это кофе так вкусно пахнет? — простодушно спросил Дима.
— Да, — Люба приветливо улыбнулась, — хочешь попробовать?

Дима утвердительно кивнул и присел рядом, не поправляя волосы, не спрашивая про Wi-Fi, не начиная разговор с фразы «а ты есть ВКонтакте?» Он пил медленно, с уважением к напитку и к той, кто его приготовила. А я наблюдал с крыльца, с уровня хвоста и, между прочим, с высоты интуиции. Дима был прост. Настолько прост, что даже его ботинки были честными: грязные, но надёжные. Говорил мало, но когда смотрел на Любу, в его глазах было больше смысла, чем во всех её бывших вместе взятых, даже если их сложить в одну длинную сторис.

Они начали встречаться чаще. Дима показал Любе, как доить корову (я, конечно, наблюдал с безопасного расстояния), как ловить рыбу (я пытался ловить хвост, но, увы, только свой) и как перехватывать солнечных зайчиков (а вот такое занятие меня очень вдохновило). Он дарил ей красивые букеты, не те, что из магазина с ценником и целлофаном, а из полевых цветов, собранных на рассвете, и из роз, которые вырастил сам. А ещё Дима просил Любу читать стихи вслух. Внимательное слушал, а каждое её слово проливалось светом в его внутренний мир. Он восторгался, как она умеет слаженно рифмовать и чутко передавать чувства, которые, казалось бы, невозможно выразить. Я отмечал его неподдельный интерес.

Без макияжа, в резиновых сапогах, с растрёпанными волосами Люба стала проще, хотя нежнее. Сбросила столичную броню и осталась собой. Я видел, как она ждала Диму, как смеялась над его шутками, и понял, что это не игра. Не «поиграем в чувства и разойдёмся». Это действительно любовь. Та, которую не купишь в ювелирке. Та, которая благоухает кофе, росой и земляникой.

С первыми лучами я просыпался под щебет птиц, а не под басы из соседнего клуба. Никаких вибраций в усах, никаких ночных возвращений с запахом дыма и разочарования. Только свежий воздух, тишина и Люба. Цветы тянулись к ней, как и я к её руке. А ветерок шептал: «Останься…» И она осталась. Не на лето. Навсегда. Через полгода Дима и Люба поженились. Свадьба отмечалась вкусными угощениями, ромашками и танцами под гармонь. Я был самым почётным гостем, сидел на тумбе рядом с подарками от гостей, наблюдая, как Люба смотрит на Диму так, как раньше смотрела на меня. Я не ревновал. Ну, может, чуть-чуть. Но после Дружок весело подмигнул мне, бабушка дала кусочек рыбы, а дед ласково почесал за ухом, и мне стало уютно, потому что я был дома.

Теперь я — деревенский кот. Изредка скучаю по ламинату, но не по одиночеству. У меня есть большая разношерстная семья: Люба, Дима, бабушка с вкусняшками, дед с добрыми руками, лохматый напарник по дозору Дружок и куры, с которыми мы уже в нейтралитете. Одна из них, между прочим, начала здороваться. Просто при встрече стучит клювом по забору, но я считаю это жестом уважения. Люба всё так же гладит меня, называет Милашем и шепчет: «Ты — мой лучший, любимый котик». А я мурлычу. Потому что знаю, что настоящая любовь не только между людьми. Она в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждом утре, когда ты понимаешь, что ты нужен. И если это не счастье, то я не знаю, зачем вообще нужны хвосты и мурлыканье.