Дядя Ваня

осветительную ложу, Петрович добавил. - Включи пару фонарей, а я софиты зажгу, думаю, хватит, правда. – не то спрашивая, не то утверждая, прохрипел он.
Все было готово, Петрович еще раз осмотрел декорации и жестом пригласил Серегу на сцену.
- Ну, соберись, вспомни, о чем мы говорили, а я буду тебе подбрасывать реплики из партера. Запомни, у него разом все рухнуло в жизни. Это трагедия. Представь, что завтра дядя Ваня с Соней и матерью будут нищие, под забором, без всего. Ужас! – стараясь распалить Серегу, Петрович все больше и больше приходил в возбуждение.
- Иди, я начну с монолога Серебрякова, где он предлагает продать дом. Поехали, - и он нежно потрепал Серегу по плечу.
Стараясь, как можно точнее нести мысль, Петрович стал произносить монолог Серебрякова:
- Я пригласил вас, господа, чтобы объявить вам о моем решении - продать имение.
- Постой…Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что ты сказал, - четко копируя интонации и движения актера в спектакле, вступил в диалог Серега.
- Я предлагаю продать имение, - подбросил, Петрович.
- Ты продаешь имение, превосходная идея… А куда прикажешь деваться мне со старухой матерью и вот с Соней? - с неподдельной искренностью спросил Серега. - Это непостижимо! Или я с ума сошел, или…или…
Тут Петрович не выдержал и ободряюще захрипел:
- Молодец, умница, отличная реакция… Держи, держи это настроение.
- И вот когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею! – не реагируя на одобрение, продолжал Серега.
- Ваня, дружочек, не надо… Зачем портить хорошие отношения? - сипло взмолился Петрович, словами Телегина, и тут же, но уже хрипловато бросил реплику Серебрякова:
- Господа! Да уймите же его, наконец!
- Постой, я не кончил! Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! – кричал на весь зал Серега. - Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я с ума схожу… Матушка, я в отчаянии! – не унимался, Серега.
- Стоп, стоп! - захлопал в ладоши Петрович. – Нет, Серега! Здесь не надо уходить в крик… Это - крик души! Это наивысшая точка душевного потрясения для любого человека… Понимаешь? Что есть еще дороже жизни? Ничего, и вот она рушится на виду у всех… За этим, только сумасшествие… Понимаешь ли ты? - и тут, вдруг, он не выдержал, стремительно вылетел на сцену; его всего трясло, глаза дико сверкали, лицо в какое-то мгновение стало неузнаваемым, что даже испугало Серегу, отчего он быстро сбежал в партер.
Петрович метался по сцене как раненый зверь, наконец, остановившись у стола, в зал полетели раздирающие слова монолога:
- Я погубил свою жизнь, уничтожил лучшие годы своей жизни! Пропала моя жизнь!.. Господи! Как бездарно я прожил ее… Вечные заблуждения молодости, суета, терзания слабого дарования… Боже мой, как чудовищно я обошелся с ней… Каким же надо быть ничтожеством, чтобы так истерзать ее пустыми муками, спесью, самообольщением… Я только сейчас понял как надо жить. Дайте, дайте, ради бога мне жить, из меня может выйти Симонов, Смоктуновский… Я с ума схожу… Серега, милый, что мне делать?.. Как жить дальше, Серега-а-а?
Серега был поражен. Во-первых, он никак не мог взять в толк, откуда эти слова, такого текста в пьесе не было, и в то же время, не мог оторвать взгляда от сцены, ему никогда еще не приходилось видеть такого: Петрович, обессилев, опустился на стул, по щекам его текли слезы, рот перекосило гримасой отчаяния, а слова, да - слова, только сейчас до Сереги дошло, что говорил Петрович без хрипа. Он стоял и ошеломленный всем, что творилось на сцене, слушал его красивый с бархатным тембром голос.