В кабинет ввели Мирославлева.
– Свободен! – сказал Зюзьков конвоиру, кладя окурок в пепельницу. Тот вышел. Он перевел взор на Владимира. – А ты подойди ближе. – Немного помедлив, Мирославлев приблизился к столу. Степан откинулся на спинку стула. – Да, сколько волка не корми, он все в лес смотрит… Пригрела вас, дворян, советская власть – вместо того, чтобы под корень извести, – а вы в благодарность как ненавидели ее, так и ненавидите. – Он помолчал. – Значит, говоришь, НКВД – это скопище негодяев? – Степан положил ладонь на лист на столе. – Здесь все запротоколировано. Твои слова?
Изменило Владимиру прошлым вечером чувство опасности. Его гневную тираду услышал Чернухин-старший, выходя из своей квартиры. И счел своим долгом сообщить кому следует. Донос писать не стал, а просто поднялся к Зюзькову.
– Я не буду отвечать, – холодно сказал Мирославлев.
– Еще как будешь, дворянская сволочь! – завопил вдруг Степан. – Иначе стану пороть нещадно! Ну! Я, мразь, ждать…
Зюзьков осекся: их взгляды встретились. Глаза Владимира грозно сверкали. Внезапно он шагнул к столу и с размаху дал Зюзькову пощечину. Такую сильную, что Степан упал со стула. Лицо его стало испуганным и жалким. Мирославлев быстро обошел стол и со всей силы ударил его ногой по ребрам. Сейчас только безудержный гнев владел им. Зюзьков вскрикнул от боли. Владимир занес ногу для нового пинка. Степан успел выхватить из кобуры револьвер. Выстрелил. Мирославлев рухнул на пол. Пуля попала в сердце.
6
Полина не находила себе места. Что с Володей? В чем его обвиняют? У нее не было никакой возможности что-то узнать.
Она попросила Зою купить водки. Та принесла пол-литра. Выпили. Зоя смотрела на подругу с состраданием. Когда они допили бутылку, Полине захотелось выпить еще. Но у обеих кончились деньги.
Алкоголь не заглушил в Полине мучительной тревоги за Володю. Неожиданная мысль пришла ей в голову. Разве она не обязана сообщить Ире об аресте отца? Через Николая, конечно. Она же, наверное, ничего еще не знает. Если Ире удастся что-то разузнать о его судьбе, это узнает и она. Опять же, через Колю.
Полина собралась в особняк, к Чернухиным. Но Зоя решительно этому воспротивилась.
– Такую я тебя. Поля, никуда не отпущу. Протрезвись сначала.
Зоя отпустила ее вечером.
В особняк Полина вошла с бьющимся сердцем. Она боялась встретить Иру, а еще больше – Зюзькова.
Дверь открыл Чернухин-старший. Он нахмурился, увидев ее. Уловил запах перегара и отвернул слегка голову.
– Мне надо увидеть Николая.
– Его нет.
– Не могли бы вы сказать вашей соседке, Ирине Мирославлевой, что ее отца сегодня утром арестовали?
Ей показалось, что на его лице промелькнуло удовлетворение.
– Не мое это дело. Сама скажи.
– Я не могу. Тогда пусть Коля…
Чернухин захлопнул дверь.
Только Полина подошла к входной двери, как та открылась, и в особняк вошел Зюзьков. Он был в форме. В авоське позвякивали две бутылки водки. Судя по всему, он уже выпил. Она попыталась его обойти. Однако Степан загородил ей дорогу.
– Стоп! Почему в Ленинграде? Кто разрешил? – Он смотрел на нее наглым плотоядным взглядом. – Пройдем ко мне. Документы покажешь.
Полина безропотно, даже, можно сказать, машинально поднялась с Зюзьковым на второй этаж. За восемь лет лагерей привычка беспрекословно подчиняться человеку в форме вошла в плоть и кровь. Она вдруг вспомнила, как вбежала сюда восьмилетней девочкой в тот вечер, когда впервые увидала Мирославлева, как наткнулась на злобный взгляд Зюзькова исподлобья, как оскорбил ее этот взгляд, как она приказала ему спуститься вниз. И еще Полина вспомнила, как Зюзьков, уже офицер НКВД, развязным тоном зазывал ее в гости, как он грубо схватил ее за руку, как она назвала его негодяем. Не назвала бы – и жизнь ее наверняка сложилась бы по-другому. Но она себя не корила. Не могла она вести себя иначе. Тогдашняя Полина не могла.
Они вошли в квартиру Зюзькова.
– Садись!
Она села на стул возле стола.
Степан с важным видом проверил ее документы.
– До 1950-го года не имеешь права в городе появляться. Почему нарушила запрет?
В лагере Полину учили, что надо уметь извлекать пользу даже из наихудшей ситуации. Кто мог знать о судьбе Володи, как не Зюзьков!
– Я хотела повидать Владимира Мирославлева. Его сегодня арестовали. Вы что-нибудь знаете о нем, гражданин начальник?
Степан немного помолчал.
– Знаю.
Он смотрел на нее с вожделением. Как Зюзьков был ей противен! «А вдруг он скажет, – с ужасом подумала Полина, – что освободит Володю, если я ему отдамся?» И она почувствовала, что согласится. Ради спасения Володи согласится.
Степан тоже сел за стол. Садясь, он поморщился от боли и прижал руку к ребрам слева. Откупорил бутылку.
– Тяжелый у меня был сегодня день. – Он словно объяснял, почему пьет. Налил водку в старинные стаканы из богемского стекла. Когда-то они принадлежали князьям Ясногорским. – Пей!
Ей очень хотелось выпить. Но пить с Зюзьковым она не могла.
– Я не буду пить, гражданин начальник.
– Пей! Не стесняйся: и сестра, и жена дежурят сегодня. Только когда выпьешь, скажу про Мирославлева. О тебе же забочусь.
Это прозвучало зловеще. Она выпила. Он тоже выпил. Закусил. И четко, отрывисто произнес:
– Он напал на следователя и был ликвидирован.
Полина оцепенела. Ей казалось, что этого нового горя она уже не выдержит.
Всегда, с детства, она считала его героем. И умер он как герой.
– Закусывай!.. Гражданина начальника забудь. Ты же не подследственная. Обращайся просто: товарищ майор… Завтра же уезжай из города. А то, если поймают, опять сядешь. Не все такие добрые как я… А теперь выпьем за упокой его души.
Странно было слышать от офицера НКВД про упокой души.
Они выпили. Потом еще. Больше Полина ничего не помнила.
… – Подъем!
Полина открыла глаза. Она плохо соображала, где находится. Увидала человека в форме, и сработал лагерный рефлекс. Она откинула одеяло, встала.
Вся ее одежда валялась на полу. На ней ничего не было.
Зюзьков стоял у трюмо с зеркалом и застегивал пуговицы на мундире.
– Ну и нажралась ты вчера, – сказал он с плохо скрываемым презрением. – Пошевеливайся! Вот-вот жена и сестра с дежурства придут.
[justify]Полина стала
