– Привал, господа удавы! – прохрипел, тяжело дыша, самый низкорослый и самый кряжистый.
Они наломали веток. С большим трудом развели костер. Подожгли и ствол. Вскипятили в котелке снег. Заварили чай. Волки сидели поодаль и внимательно наблюдали за ними.
Вид у людей был измученный. Особенно у высокого. Это был Михаил Зубов.
Он попал в тот же лагерь, что и Игорь Ауэ. Вначале ему повезло. Один заключенный оказался старым знакомым по эсеровской партии. Он работал доктором в санчасти и помог Зубову устроиться медбратом. Зубова подвела память. Однажды он забыл дать вовремя лекарство заболевшему бригадиру. Состояние больного ухудшилось. Через два дня он скончался. За это лагерное начальство отправило Зубова на прииск.
Память стала давать сбои после допросов Голубки. Свалив Зубова на пол, Голубка бил его ногами по голове. Кому-то отбивали почки, кому-то – печень. Зубову отбили память.
На прииске Зубов увидал изможденных, истощавших до последней степени заключенных. По сравнению с ними даже он, худой по своей конституции, выглядел упитанным. И эти люди с утра до вечера долбили кайлом вечную мерзлоту!
Через два дня, когда не привыкший к физическому труду Зубов уже едва передвигал ноги, к нему после ужина подошел уголовник Леха.
– Разговор есть.
Они отошли за барак. Леха огляделся и заговорил вполголоса:
– Надо отсюда когти рвать. На этом прииске все через полгода загибаются. Слышал: ты из царской тюрьмы сбежал. Опыт, короче, имеешь. Так что хотим тебя с собой взять. Если в непонятное попадем, ты надоумишь, что и как.
Зубов чувствовал, что здесь он и полгода не протянет. Он согласился.
…Леха сунул руку за полу бушлата и достал из самодельных кожаных ножен нож. Вынул из котомки полбуханки хлеба. Отрезал три равных ломтя. Они стали пить чай.
– Ишь, расселись, – сказал второй уголовник, качнув головой в сторону волков. У него не было правого глаза. Он лишился его в драке. – Глаз не сводят.
– На троих они ни в жизнь не кинутся, – ответил Леха. – Ну а если уж рыпнуться – будет им хана. Это перо меня не подводило. – Он с любовью посмотрел на нож, на его остро наточенное лезвие, на красивую самодельную рукоятку. – Последний раз я им барону Ау́ глотку перерезал.
При других обстоятельствах Зубов не стал бы есть хлеб, отрезанный таким ножом. Но сейчас выбора не было.
– Может быть, Ауэ? – спросил он. Зубов вспомнил, что Марина просила его освободить барона Ауэ, своего родственника.
– Может и так. Мы звали: Ау́. Так и кликали: «Эй, Ау́, ау!» В ноябре он на прииске нарисовался. Молодой фраер, а борзый до предела. Пахану в харю дал. Пахану! За это присудили мы его к вышаку. Исполнить мне поручили…
– Еще по куску отрежь, – попросил одноглазый.
– Это на завтра, – сказал Леха, засовывая оставшуюся четверть буханки в котомку. – Больше у нас жратвы нет.
– Как нет? – удивился Зубов.
– Не боись, скоро в Армань приканаем. Там один мой керя живет. У него перекантуемся пару дней, погужуемся. И рванем в Магадан.
– Сколько до Армани идти? – спросил Зубов.
– Дня четыре.
– Мы же не дойдем, голодные. Не продуман побег!
– В любом случае мы тебя, Зуб, не бросим. Если что, на себе потащим, – заверил одноглазый.
Уголовники обменялись быстрыми взглядами.
Казалось, Зубов должен был быть благодарен им за такое обещание. А у него все тревожнее становилось на душе. Этот обмен взглядами ему не понравился.
– Найдем, что пожрать, – сказал Леха. – Скоро спустимся, и тайга начнется. Живность, значит, будет.
– У нас ведь ружей нет, – возразил Зубов.
– В умелых руках перо не хуже ружья. Что я, в зайца или в белку с трех метров не попаду?
– Леха нож без промаха метает, – подтвердил одноглазый.
Зубов с сомнением покачал головой. Повторил:
– Плохо побег подготовлен.
– Кимарим! – сказал Леха. Повернулся к одноглазому. – Зоркий, ты на шухаре. Потом Зуб.
Зубов лег возле костра, повернулся к пламени спиной. Уже засыпая, услышал, как Леха тихо сказал:
– Шипеть начинает корова.
Сон пропал. Что значила эта фраза? Шипеть на воровском жаргоне значит ругаться. А что означает корова? Зубов раньше знал, но забыл. Чувство опасности говорило, что он должен вспомнить, что это важно. Но как он ни старался, ничего не получалось.
Наконец, усталость взяла свое. Он уснул.
Ему приснился кошмар. Кто-то гнался за ним с ножом. И совсем было догнал, но в этот миг одноглазый его разбудил.
– Подъем! За костром следи. Разбудишь Леху. Часа через два, как обычно.
Зоркий улегся и тут же захрапел.
Пока Зубов спал, волки как будто придвинулись ближе. В небе над ним горели звезды, а на земле перед ним горели волчьи глаза.
Он следил за волками, поддерживал костер. И думал о Марине. Зубов часто ее вспоминал. В который раз спросил он себя, почему в семнадцатом году сделал предложение Эсфирь, а не ей. Марина бы с радостью согласилась. Это было очевидно. И была бы у него идеальная жена – любящая, преданная, невероятно красивая. И он, конечно, был бы с ней счастлив. Брак с Эсфирь не получился счастливым. Он до сих пор так и не познал счастье. Где Марина сейчас? Тоже в лагере?
Еще он думал о том, что уголовники ни разу не попросили у него совета. Это было довольно странно. Ведь они взяли его с собой как специалиста по побегам.
Ему показалось, что два часа прошли. Он разбудил Леху.
– Пост сдал, пост принял, короче, – сказал тот с ухмылкой. – Ложись кимарь.
Зубов заснул быстро.
И он вспомнил! Вспомнил во сне.
Готовя побег, уголовники иногда предлагали какому-нибудь осужденному по 58-ой или бытовой статье бежать с ними. И в пути съедали его! Это было очень удобно: запас продовольствия, который не надо тащить, который передвигается самостоятельно. Блатные называли такого человека коровой.
Вспомнив, Зубов тут же проснулся. Открыл глаза. И увидал жестокое лицо Лехи, склоненное над ним. В поднятой руке тот держал нож.
Этот нож был последнее, что Зубов видел в своей жизни.
Как завороженный глядя на лезвие, он попытался вскочить. Но было уже поздно. Нож полоснул его по горлу.
5
[justify]– Дневальный, ко мне! – рявкнул оперуполномоченный. Он стоял у
