отсчета! Родина!
Улицы были незнакомы, памяти не за что зацепиться. Я с облегчением выдохнул. Что ж, может быть, это хорошо, легче будет возвращаться обратно.
Такси притормозило у центральной и единственной гостиницы на маленькой площади. У стойки администратора я поинтересовался, где проживают Свенссоны? Менеджер отрицательно закачал головой.
— Не помню таких в наших местах. Видимо, вы давно не были в Харгарде. Зайдите завтра в полицейский участок, думаю, там помогут.
Закинув вещи в номер, я пошел в бар. Лица гостей любопытны своей бесформенностью. В их словах нет мысли. Любопытные взгляды в мою сторону портят аппетит. Бесцеремонно чокаюсь бокалом с кареглазой соседкой, безразличным пятном во времени и пространстве. От беседы не остается следа, её мысли труднопроходимы, поэтому вместо ответов я с наслаждением опрокидываю очередной стаканчик мартини. Вечер постепенно тонет в хороводе мужских и женских плеч. Становится скучно.
Внезапно жалюзи прорезали струи ослепительного света. Потянуло гарью. Все бросились на улицу: красное зарево обагрило небо: гостиница, где я остановился, полыхала.
Вот скривился остов стены, затрещала и рухнула крыша. Заголосили сирены пожарных машин. Началась всеобщая суматоха. Я не знал, что делать дальше. Кто-то аккуратно положил руку на моё плечо. Рядом стоял высокий, элегантный старик.
— Меня зовут Верманд. Я хозяин сгоревшей гостиницы. Не волнуйтесь, мы все возместим, а сейчас пойдёмте со мной. В нашем доме всегда найдётся лишняя комната. Моя жена, Марта, будет очень рада гостю!
Выбора не было. В Харгарде я никого не знал и потому послушно последовал за Вермандом. Мы вошли в довольно просторный и элегантный дом. В холе жарко горел натопленный камин. Я сел за стол к остальным гостям. Понемногу волнение, вызванное пожаром, утихло, завязалась непринужденная беседа.
— На прошлое Рождество мы отдыхали в Австрии. Путешествие — наша страсть.
— Рост цен на газ тревожит. Азиаты душат нас своими клешнями.
— Лукас,— прервала разговор хозяйка дома, — выпьем за ваше здоровье и успех романа! Да-да, и в этом захолустье вы знаменитость.
— Я не ожидал такого отклика. Более того, даже рад, что сбросил с плеч эту ношу и смог покинуть Стокгольм. Столичный воздух стал слишком тяжел для моих нервов.
— Не кокетничайте, Лукас, — вежливо заметила Марта,— в вашей крови течет вечность Севера. Проветритесь недельку на наших островах и вернетесь в свою берлогу.
— Кто знает, а может и не вернется, — хитро улыбнулся Верманд.
Мне понравилась мысль хозяина дома. Я подмигнул ему, как старому другу, он приветливо ответил. Марта неестественно хихикнула.
Жена Верманда не понравилась мне с первого взгляда. Её было слишком много: суетливые жесты, нарочитые позы. Она всё время вскакивала, обнимала меня за плечи, и было в глазах столько фальши, неискренности, что я невольно отшатнулся.
Верманд же, напротив, целиком располагал к себе. Его лицо было необычайно красиво, словно выточено из мрамора искусной рукой мастера. Как хорош тон седых волос, и как они идут к этому лицу, как величавы и уверенны жесты, сколько строгости и плавности в движениях!
Вечер близился к концу. Слуга проводил меня в спальную комнату. Уставший от новых впечатлений и переживаний, я тихо присел на краешек кресла и засмотрелся в окно. Холодные вздутые вены города гудели. Это от того, что он стар, прячет под плащи и шляпы почтенный возраст, своё истинное лицо. Звезды выкатили на горизонт. Город снял маску. Я заглянул в его глаза внимательно, не торопясь, и увидел в каменных шрамах обрывки фраз, картинок, дневник непростой жизни.
Смутные ощущения вперемежку с дурным предчувствием закружили в хороводе растрепанных чувств. Неслышно вошла прислуга, подала постельные принадлежности и так же неслышно исчезла за дверью. А между тем ночная тишина сходила на мир, властно обнимала всё: плотные тени, потухшие глаза дальних поместий, узкие припорошенные улочки. Глаза слипались. Уставшее тело тонуло в сладкой дремоте и безмятежном покое.
Было уже позднее утро. Сквозь приоткрытые ресницы я увидел у своей кровати деревянную игрушечную лошадь. Она плавно покачивалась и скалила зубы. На шее поблескивали бусы из белого жемчуга. Я вскочил, бросился в ванную. Ледяной душ успокоил мои нервы. Трясущийся, я накинул кое-как полотенце и проскользнул в комнату. Снова детский кошмар! Настроение было испорчено.
Я спустился в холл. Из приоткрытой двери донеслись знакомые голоса. Марта и муж о чём-то громко спорили. В проёме двери я разглядел, как Верманд слегка привстал и ударил вилкой по столу, лицо было искажено от ярости . А Марта… Как сильно она изменилась: кобра, готовая к броску! Холодок пробежал меж лопаток. Ох, как бы я не хотел сейчас сидеть с ними за одним столом. Увидев меня, оба разом встали.
— Доброе утро, Лукас. Просим к столу.
— Доброе утро!
Солнечный луч скользнул по фигуре Марты. Знакомое ожерелье блеснуло на шее: мамино ожерелье! Я пробовал пошевелить губами и не мог, изо рта вырывались лишь невнятные звуки. Напольное зеркало закачалось, что-то зашевелилось в его отражении. Я увидел себя восьмилетним мальчиком…
В тот роковой день, накануне Рождества, съехалось много гостей и родственников. В гостиной сверкала елка, стояла предпраздничная суматоха. Похрустывая леденцами, я счастливо возился в своей комнате с подарочными коробками. Свет внезапно погас. Гулко ударили часы.
Я всегда боялся темноты, потому выглянул в коридор в надежде, что прислуга уже зажигает свечи. И вдруг отчетливо услышал, как кто-то крадется во мраке. Еще секунда, и знакомая худенькая рука схватила меня и оттолкнула вглубь комнаты. Это была мама. Всю свою силу она направила, чтобы прикрыть собою дверь. Послышались глухие удары и крик.
— Магда! Открой! Я просил тебя не вмешиваться в мои дела! Я мужчина, это мой дом, я буду поступать так, как считаю нужным! Открой дверь!
Это был голос отца. Мать крикнула в ответ.
— Как у тебя хватило совести пригласить эту шлюху в наш дом. У тебя растет сын!
Под сильным телом дверь треснула. Я отпрыгнул к кровати и больно ушиб лодыжку. Отец схватил мать за шиворот и поволок по коридору. Я нагнал их на самом верху лестницы, дико взревев, схватил мать за край платья и дернул на себя что было силы. Но не успел. Потеряв равновесие, она кубарем скатилась вниз. Внезапно загорелся свет. Мама лежала на ступеньках, рот чуть приоткрыт, голова безжизненно откинута набок. Время остановилось. Воздух зазвенел. Последнее, что я помнил: рассыпанные по ступеням жемчужные бусы и стук собственных зубов от страха…
Реальность медленно возвращалась. Я лежал на полу, кто-то похлопывал меня по щекам.
— Что здесь происходит, — глухо простонал я, — где мама?
Марта истерично захохотала.
— А, наконец-то вспомнил! А твой отец уверял, что это невозможно. Сколько денег ты заплатил, Верманд, за всю эту учёную хрень: «защитные механизмы», «отрицания», «проекции», «эмоциональные застывания» ?! Боже мой, эти чёртовы бусы вернули мозги твоему сыну!
— Ты специально всё это подстроила, Марта, — процедил Верманд.
Он дышал часто, прерывисто, словно только что получил удар под дых.
— Чего же ты теперь хочешь от меня, от него?
— Чего можно хотеть от тебя, кусок старого войлока! Я убила на тебя молодость в этом захолустье, но ты так и не женился на мне!
— Я позаботился о нашей дочери. Она получила достойное образование и элитную квартиру в центре Стокгольма.
— А что получила я? Что останется после твоей смерти мне? Прах? Да будь он тысячи раз священен, это всего лишь кучка пепла, а за ним — немота! Одна немота. Ты провел меня, Верманд!
— Умерь свою ядовитую злость, Марта!
— Ненавижу тебя! И его ненавижу!
Рывком она сорвала с шеи бусы и бросила мне в лицо. Верманд вскочил, челюсть затряслась, лицо побагровело. Замахнувшись на Марту тростью, он прорычал:
— Убирайся, змея!
Дверь захлопнулась. Тяжело дыша, хозяин дома опустился на диван. Я аккуратно собрал с пола все бусины, бережно завернул в салфетку и убрал в карман.
— Я не убивал твою мать, Лукас. Это был несчастный случай.
— Верманд, я не хочу вновь заходить в эту дверь.
— Но ты моя плоть, и я тоскую по тебе, сын!
— Красивые
