В восьмидесятых годах, когда я работал в одном саратовском НИИ, у нас состоялась внутренняя конференция. Тема ее была сугубо прикладная и очень специальная, требовавшая хороших профессиональных знаний электрохимии. Вход в зал, где происходило обсуждение, был свободным, и за каким-то лядом к нам приперся некто по прозвищу Скипидар, местный такелажник. И был он в обычном своем состоянии, т.е. слегка выпимши.
Во время одного из докладов Скипидар встал, эффектным жестом остановил готового что-то сказать ученого секретаря и громко заявил: «Ни один химик не доказал, что такое моча!», вслед за чем гордо удалился. Кто-то смеялся, кто-то возмущался, а фраза, брошенная Скипидаром, на десятилетия стала в институте символом невежества, доходящего до идиотизма.
Но уже тогда до меня доходило, что дело не так просто, как кажется, и что и сам я от Скипидара не далеко ушел.
В 1967 году (мне было 14 лет) в СССР гастролировала аргентинская гитаристка Мария Луиза Анидо. В то время классическая гитара у нас была так же редка, как дикие павлины в Норильске. Я и мой отец посмотрели один из концертов Анидо по телевизору и решили, что играет тетка, конечно же, здорово – пальцы так и мельтешат, хотя балалаечник Рожков и получше. Но репертуар у тетки так себе: музыка какая-то заумная, явно буржуйская. Вот если бы сыграла «Ах, Самара-городок», или «Из-за острова на стрежень»…
Спустя пять лет взбрело мне в голову научиться играть на гитаре, чтобы под мои вопли и бряцания девицы строились в ряды и колонны и восхищались мной. К несчастью, рядом не было мудрого наставника, который продемонстрировал бы все три аккорда, достаточные для обольщения, зато в книжном магазине нашлась «Школа игры на гитаре» Матео Каркасси. Сдуру я купил «Школу. Требовалось, правда, владение азами нотной грамоты для занятий по этой «Школе» - но упрямства мне было не занимать, и через пару лет я знал азы сольфеджио и более-менее уверенно ковырялся в нотах. В это же время наступило прозрение: знаний музыки и ее понимания нет совсем. И стал я похаживать и в консерваторию на студенческие концерты (благо что были они бесплатны), и в филармонию… А как-то купил диск с хоральными прелюдиями Баха. Что услышал, скажете? А ни хрена я в них по первом времени не услышал, кроме завываний органа. Но в это время я уже начал осваивать кое-что из полифонических произведений на гитаре, и поневоле начал воспринимать музыкальный материал не только «по горизонтали», но «по вертикали», обнаружив прелесть взаимодействия голосов. А поскольку хватило ума записаться в библиотеки музучилища и консерватории, то постоянно были ноты для разбора, и возникло представление о музыкальной литературе, стилях, эпохах… Да, представление это было убогим, сосредоточенным только на гитаре и ее родне - лютне, виуэле, теобре, но зато об эпохе барокко и щипковых инструментах того времени я имел хорошее представление.
Закончив университет, я приобрел очень приличный инструмент, вбухав в него огромные по тем временам деньги (навсегда благодарен своей жене за то, что она мне это позволила). В это время я уже знал всех саратовских гитаристов. Гитаристы в те времена, надо сказать – это секта: в большинстве своем самоучки, как правило, плохо играющие, они фанатично преданы гитаре, знают о ней всё, коллекционируют записи, инструменты, струны… Они знают, когда и где будет играть приезжая знаменитость – и я беззастенчиво добивался того, чтобы служебные командировки совпадали с гастролями звезды. Зато это так расширяло представление о любимом инструменте и музыке вообще!
Вот одна из типичных историй того времени: покупаю новые ноты, разбираю тест. Дрянь несусветная. Иду к знакомому гитаристу, великолепному музыканту. Он сидит в своем садике и играет пьесу, которую я только что разобрал. Потрясающая музыка! Воодушевленный, бегу домой, хватаю гитару – снова получается дрянь. Выходит, дело не только в том, чтобы точно воспроизвести текст. Есть еще масса нюансов.
В это же время я осознал еще одно: та музыка, что нравилась прежде, стала уходить на второй план. Теперь пьесы, которые когда-то слышал от Марии Луизы Анидо, показались примитивными и пресными. Опытная гастролерша, она понимала, что нашу публику можно пронять технической мишурой, но действительно глубокий материал массовому советскому слушателю недоступен. Почему же мы так примитивны?
В университете мы «проходили» «Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», итогом которого стали сломанные судьбы великой Ахматовой и Зощенко, равно как и многих других. Среди прочего, им инкриминировали отход от реализма в тогдашнем его понимании партийной верхушкой. Позже я нашел еще ряд сходных статей, в которых проехались катком по музыке Шостаковича, Прокофьева и Мурадели. Как же так, думал я, о каком реализме в музыке можно говорить? Музыка – самое абстрактное из искусств, и когда грузинский недоучка с присными пытается направить мастера, то позволительно ли это? Где же свобода и самостоятельность творчества, о которой нам постоянно говорят? И что он означает – реализм? Разве Ветхий завет является реалистическим сочинением? Но он оказал на Европу гораздо большее воздействие, чем любое другое произведение. Разве рафаэлевская «Мадонна с младенцем» реалистична? Но она прекрасна, и этого мне достаточно для того, чтобы предпочесть ее изображению трактора на уборочной.
В конце шестидесятых мой отец ездил на восток Саратовской области, электрифицировать сёла. И делать это оказалось невозможным, потому что ввод электрических проводов должен осуществляться на высоте выше человеческого роста. А в тех селах почти все жили в низеньких в землянках. Правила техники безопасности не позволяли подводить электричество в землянки. Отец потом всё повторял: «Гагарин, говорите? Коммунизм? А землянки в центре России? А земляные полы и соломенные крыши? А жизнь в безводье и без электричества? Засуньте вашу свободу вместе с таким коммунизмом себе в жопу…» Тут я и понял, что реализм – это то, что вокруг нас, а не в музыке, живописи, литературе. И не хочу я этого вымученного реализма. И в «Собачьем сердце» или «Мастере и Маргарите» Булгакова настоящего реализма больше, чем в «Железном потоке» или в любом производственном романе. В верещагинском «Апофеозе войны» с его кучей черепов больше правды, чем в любом портрете Ленина.
Тогда же я понял еще одну вещь, разве что не нашел нужных слов для выражения. Общество делится на страты. Внизу – самая широкая страта, относящаяся к искусствам утилитарно и неискушенная. Эта страта убеждена, что всё, недоступное ей – обман, что «По улице бродила большая крокодила» - это хорошо, а сороковая симфония Моцарта - фигня собачья. На верху же – страта профессионалов и искушенных любителей, равнодушная к тем, кто ниже. Неверно думать, что одна страта лучше другой. На самом деле отвратительны те, кто берется рассуждать, что правильно, а что нет, не имея ни должного образования, ни обыкновенной терпимости, и навязывать свое мнение другим. Эти люди сыплют ярлыками: «Материализм, идеализм, либерализм, реализм» - а на самом деле за этим стоит шкурный интерес.
Но вернемся к литературе. Когда кто-то (как здесь, на «Фабуле») начинает навязывать «законы литературы», то он врет, потому что законов литературы не существует. Это не законы Ньютона, действующие во всех странах, эпохах и независимо от воли партийного руководства. Всё, что требуется от качественной литературы – это занимательный сюжет, точный и образный язык и наличие внутренней логики, вовсе не обязательно совпадающей с логикой реального мира. Второе – как бы ни был фантастичен сюжет, в центре повествования должен стоять человек, а не машина, изобретение или боги-эльфы-гобблины.
Следствие: объектом критики на любительском уровне может быть косноязычие автора, бессмысленность действий героев или засилие не относящихся к сюжету деталей. Когда же критикан кричит: «Я признаю только реализм, поэтому всё, что ты тут накарябал – это плохо», и при этом трясет дипломом к.б.н., то это означает лишь одно: вы с этим автором относитесь к разным стратам. Количество «плюсиков» и «минусов» в оценке сочинения не означает ничего. Это зачастую – оценки не сочинения, а того, кто судит. Если в масс-медиа устроить конкурс-голосование между «Домино» Куперена и песней «Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже», то последняя выиграет с огромным отрывом, и не потому, что Куперен (или Бах) слаб. В состязании «Терминатора» и «Андрея Рублева» выиграет «Терминатор». Таково наше (и не только наше) общество.
Последнее. В середине 20 века представляющие страту шариковых партийные вожди и их креатуры – Лысенко, Презент, Лепешинская – прикрываясь «единственно верным учением» и «материализмом» разгромила отечественную биологию, физически истребив лучших ее представителей. При этом толпа вопила: «Распять их, распять» и несла гвозди к кресту. К чему это я? А просто так. Для красного словца. Кто сможет, тот поймет.
