Мы идем вдвоем по гребню хребта из Чебаркуля в Чикотлан. Я, как обычно, замыкающий. Камни под ногами, скользкие от утреннего дождя, то и дело устремляются вниз. Смотреть туда опасно – и я гляжу либо под ноги, либо вперед, на твою спину. Вернее, на огромный абалаковский рюкзак, ядовито-оранжевый, в косых крестах перетяжек. Сколько лет уже не удается разглядеть твое лицо, закрытое огненным чудовищем? И почему мы опять тащимся по бесконечному маршруту, через бесчисленные стоянки, привалы и бивуаки, оставляя за собой несчетные кострища, банки от консервов и репеллентов, обрывки упаковок от чипсов, кофе «три в одном» и диетических хлебцев? Во мне нет ответа – но есть ли он в тебе?
По тому, как напрягся огромный абалаковский рюкзак, я догадываюсь, что ты строго поджала губы. Эта способность – угадывать мысли – раздражает меня. Ну и пусть. Снова буду думать о том, что на тебя нельзя положиться. Ни на привале, ни даже на длительной стоянке. Этому мешает огромный абалаковский рюкзак. Всякий раз, когда пытаюсь на тебя положиться, ядовито раскрашенная тварь оказывается между нами. Ревнует ли он? Или, быть может, ты сама носишь на спине часового, словно аксельбантами затянутого в шнуры, скрывающего табель к посту под огромным клапаном?
Дорога идет полого вниз, слева, под отвесным обрывом, шуршит галькой море. Наверное, оно блекло-лазоревое у стены, но эту голубизну отсюда не видно. А дальше вода густо-синяя, в белых дефисах волн, и под поверхностью угадываются спины рыб. Значит, на ужин снова будет мойва в томате, а мне придется опять идти в супермаркет за томатной пастой. Помидоры, конечно, можно украсть на ближайшем огороде, вон они растут за плетнем на склоне. Но плетень ненадежен и больше похож на ловушку: тронешь – он и завалится в сторону моря. Упасть туда – и придется сначала проскользить по пологой осыпи щебня, затем беспомощно нестись все быстрее и быстрее, сбивая в кровь ладони и колени, и, наконец, коротко подпрыгнуть на краю, на ничтожный миг увидеть, как оранжевой искрой блеснет огромный абалаковскиий рюкзак и далее бесконечно падать вдоль километрового каменного обрыва, замирая сердцем и ожидая всплеска. Знаем, бывало. Вот потому-то на ногах ласты, здоровенные зеленые лопасти, норовящие зацепиться за камни. А маска и трубка - это просто антураж, создающий целостный образ.
Ты носишь моноласт в память о тренере по подводному плаванью, у которого занималась. Тот тренер был укушен пираньей и утонул в Донецком каменноугольном бассейне. Но я думаю, что просто тебе хочется походить на русалку, ту самую, из Дании, возле которой мы устраивали привал в одном из первых походов. И плевать, что русалки не носят огромных абалаковских рюкзаков!
На прошлой стоянке, когда мы только-только взошли на плато Путорана, из-за Гималаев вышел старик-удмурт. Лицо его было изъеденным оспой и мошкой, в морщинах слежался вулканический пепел.Пятилитровая бутыль с молоком яка, мандала в холстине и кок-сагыз, на котором он наигрывал грустные перуанские напевы – вот все имущество, которое было с ним. Мы устроились в юрте старца. Прежде чем покинуть ветхое жилище, мудрец шепнул мне на ухо: «Тебе никогда не удастся на нее положиться. Тот огненный дракон, что стережет спину женщины, не позволит. Столкни ее в озеро за перевалом и ищи другой жизни». Я молча пожал плечами, и тогда старик коротко кивнул, заиграл на кок-сагызе и вышел в ночь, чтобы навсегда затеряться в сельве. Я же стал сворачивать вигвам, стараясь поплотнее уложить шкуры и жерди в свой дорожный баул.
Мы входим в заросли чебоксаров, совершенно непроходимые в это время года. Прошлогодние колючки на земле присыпаны листвой. Одно спасение от них – ласты и скафандр. Он у меня глубоководный, с тяжелыми свинцовыми подошвами. На тебе же неопреновый легкий костюм мокрого типа. Мокрый тип ссудил его тебе на время, но ты, конечно, еще много лет назад забыла вернуть снаряжение владельцу. Снимаешь ли ты когда-нибудь костюм? Или огромный абалаковский рюкзак прирос к нему намертво? И нет ли в рюкзаке баллонов для акваланга? Это многое сделало бы понятным.
- Привал! - говоришь ты. Я подчиняюсь, с облегчением сбрасываю ласты, снимаю акваланг и бросаю все на теплый песок. Волны лениво шевелят трухлявые кокосы, пальцы моих ног и обрывок сети, чуть выше мелкие крабы строят из рыбьих костей подобия муравьиных куч. Пальмы, поваленные осенними штормами, почти касаются воды кронами. После морозной Земли Королевы Мод дойти, наконец, до тропического острова – это здорово. Хорошо, что лемминги не бросаются с кручи в море, как это было в прошлый раз в Сомали.
Ты, не снимая своего огромного абалаковского рюкзака, садишься на песок и строго поджимаешь ноги. При этом открывается изумительный вид на округлые холмы, кудрявые рощи и стройные стволы пушек берегового бастиона. Но вид этот не для меня: мандариновой расцветки громадина закрывает всё.
- Идем купаться! – зову я, и ты входишь в море. Идя вслед, я всматриваюсь в твое отражение в воде, пытаясь уловить черты лица. Но единственное, что удается обнаружить – огромный абалаковский рюкзак на груди, ядовито-оранжевый, в косых крестах перетяжек, скрывающий всё.
И я вновь горестно поджимаю ласты.
