Богема

мне обнажённой». Конечно, она не раздевалась — это всего лишь строка из песни Азнавура «Цыганщина»; так переводится слово «богема». Но для меня девушка стала необъяснимо близкой и родной. И это убеждение жило во мне какое-то время. Но был ли я для неё «художником»? Стал ли ей ближе хотя бы на миллиметр? Теперь понимаю: вряд ли.

С тех пор мы встречались всё реже. Если не виделись несколько дней, то по-прежнему созванивались: звонил только я, надеясь услышать в трубке знакомый тёплый голос. Но день ото дня Наташа говорила всё холоднее, отстранённее — будто между нами вырастала незримая стена. Вскоре она стала реже отвечать на звонки. Я считал до десяти и вешал трубку.

Когда мы прогуливались вместе, Наташа уже не брала меня под руку, как прежде, не опускала голову мне на плечо, а шла рядом — молчаливая и задумчивая, совершенно чужая. Постепенно и прогулки прекратились. Мне показалось, что та невидимая нить, что связывала нас, истончилась и порвалась.

Я томился, скучал — но недолго. В сердце теплилась слабая надежда: «Возможно, всему виной пора вступительных экзаменов, и ей просто не до встреч?» Но самообман был бесплоден. Елисеев, встретив меня во дворе, небрежно бросил: «Видел твою Наташу вчера… с каким-то коренастым шатеном».

А вскоре я узнал, что, поступив на факультет английского языка, Наташа до сентября уехала на Кубань. Я ещё какое-то время вспоминал смуглянку — её улыбку, голос, журчащий тёплый смех. Но время шло, и я отвлёкся на собственные заботы: окончив восьмилетку, решил стать фельдшером. Успешно сдал вступительные экзамены в медицинское училище и счастливый, гордый собой, я отправился на отдых в Подмосковье.

Там, в тени сосен на берегу реки Руза, неторопливо потянулись дни. Тёплый ветер шевелил кроны деревьев, подгонял к берегу волны и вода, лениво накатывая на песок, исчезала в нём. Так мысли о Наташе, её образ — постепенно растворились в этом спокойствии, став частью прошлого, к которому уже не хотелось возвращаться.

Прошло время и унесло с собой многие воспоминания, как река облетевшие листья. Но однажды, зайдя в Интернет, я прочитал скомканную заметку о прошлом: «Троллейбус № Б ушёл в историю; маршрут продолжает обслуживаться автобусами».

О Наталье никакой информации я не нашёл — ни в одной из социальных сетей. Зато дом, в котором она когда-то обитала, по-прежнему на месте. «Теперь, когда мне случается очутиться там, где я прежде жил, я не узнаю больше ни стен, ни улиц… — пел Азнавур, — свидетелей моей молодости. Ничего не осталось». Я же, снова оказавшись по старому адресу, войдя во двор и взглянув вверх, узнал машинное отделение лифта. Домик с плоской крышей над вторым подъездом, окрашенный в белый цвет — ухоженный, миниатюрный и кажущийся сегодня незначительным, как мои детские воспоминания о мгновениях, которые никогда не повторятся.