Рыскиным.
Майский прохладный ветер налетал на путников. Мелкий дождь кропил лица
спешащих чёрте куда друзей. И заволакиваемое тучами небо видело со своих
высот быстроногих друзей, неожиданно покинувших здание ипподрома.
Куда же они помчались опрометью?
Под вечер двадцатого мая хмурый Селиванов курил в закутке
под навесом возле конюшни. Уединившись, он выпускал белёсые кольца
табачного дыма в чернеющее небо и открывал свой рот так, словно
выловленный окунь на берегу. Дымные шайбы рассеивал ветер.
Подле наездника подрагивал ушами и тряс гривой Тик-Так.
— Колбаса, – разговаривал с конём бывший жокей. — Старая
ты кляча. Не фыркай. Тебе сегодня предстоит в девятом заезде
плестись, – себе под нос бурчал Селиванов. — Успеть бы до
грозы.
Он продолжал курить. Задумчиво грустил. Лишь только собрался уходить,
как неожиданно услышал из кустов:
— Дяденька наездник! – за его спиной из ракитника восходил
голос Завалия. По совету неуёмного Рыскина деловая четвёрка
пробралась к конюшне.
— Здравствуйте, товарищ! – проблеял несостоявшийся изгой
Амбросиев.
— Привет участникам скачек! – произнёс и сам Рыскин, носитель
идеи выиграть по договорённости.
— Вы чего здесь забыли, птахи мои? – удивился Селиванов.
— Простите, как вас зовут? Как ваши имя и отчество, товарищ? – юлил
Завалий.
— Ну, Стас Гаврилыч, – процедил сквозь зубы Селиванов, негодующий,
будто разбуженный; к нему никогда не обращались по имени и отчеству.
Даже в отделе кадров.
— Вы на лошадке ездите, Станислав Гаврилович? – расшаркивался Рыскин.
— Чо? – мастер езды чаще заморгал.
— Вы, спрашиваю, коняшкой управляете, Станислав Гаврилович?
— Пррф! Не понял...
— Слушай, мужик, – грохнул тревожным басом Рылов, — у нас
к тебе дело, если не понимаешь. Короче говоря, нам не везёт
в ставках. Мы хотим договориться с тобой... Значит так: приди
первым и — получи десять рублей…
— Первым домой твой сын из школы приходит, – отсёк Селиванов.
— …Хотим выиграть пятьдесят рублей в сумме, – не унимался
Рылов. — Итого: выигрываем пятьдесят — твои целых десять.
Оставшиеся сорок делим между собой. Усёк?!
— Пррф! Здесь победитель скачек загодя известен, цесарочки
мои.
— Что?
— А то! Здесь победитель скачек заблаговременно назначен.
— Вас и спрашивают, Станислав Гаврилович: на кого ставить?! –
ворковал с конником Завалий.
— А я вам, пулярки мои, говорю: вы правильно выбрали меня.
Я буду первым через пару заездов, – заявил наездник. — Только
советую ставить на тройку скакунов последовательно. Выигрыш
будет жирнее. Это называется «Экспресс». Ту-ту… Чух-чух-чух...
— Не уезжай, мужик, – рокотал Рылов. — На тебя что ли
ставить? Вздумал нам колготы рейтузить? Скажи толком, в
каком заезде придёшь первым... Проще бутерброда...
— Бутерброда, говоришь? – огрызнулся Селиванов, — вон-ля,
ставьте, пернатые мои, в девятом заезде на Тик-Така, – и он,
сморгнув, качнул головой в сторону своего любимца.
— Стрёмный конь какой-то, – заметил Амбросиев.
— Машина — то что надо, – отбивался конник. И ладони его
вспотели. — Говорят вам: всё схвачено! Здесь побеждает
благородная старость. Молодёжь, куропаточки мои, отдыхает.
— А я-то гляжу, что к финишу сплошь доходяги вырываются! –
всплеснул руками Рыскин. — Оно вон как: побеждает возраст.
— Пррф! Побеждает опыт.
— Да какой там опыт... – дерзил Рылов, — сам растрепал, что
всё заранее подстроено.
— Вы его, нахала, не слушайте, Станислав Гаврилович, – кокетничал
с наездником Завалий, тайком грозясь Рылову кулаком.
В предвкушении быстрого обогащения и мыслями улетев в
буфет, Селиванов строго сказал авантюристам:
— Я похож на погонщика собак? Энта призовой скакун. Да́! –
и опять Селиванов не врал, говоря о своём любимце: «призовой
скакун». Только всё сказанное о коне не имело никакого
отношения к настоящему.
Друзья стали перешёптываться. Топтались на месте. Селиванов,
видевший их нерешительность и начавший предчувствовать
возможную неудачу, стал поторапливать предприимчивую четвёрку:
— Смотри́ть-нах, голуби́цы мои, ща сторож нагрянет... Здесь
посторонним находиться нельзя, потому как объект-ля.
Невезучая братия решилась.
— Ладно, ставим на эту раскладушку, – шепнул друзьям Рыскин. — Других
в конюшне и поблизости всё равно нет.
— Уточните, пожалуйста, Станислав Гаврилович, в какой последовательности
ставить? – чуть не приседал Завалий.
— Девятый заезд. Тик-Так, – мигнул Селиванов. — Экспресс, говорю…
— Говорил. Дальше! – вклинился Рылов.
— …Первый Тик-Так, вторым и третьим придут Космос с
Меркурием, – второпях сочинял Селиванов. — Ставка максимальная:
четыре рубля. На экспрессе выйдет чистый сороковник. Червонец мне
в руки, сейчас же, а то я это — таво́... передумаю...
Селиванов выглядел убедительным, хоть и часто озирался по
сторонам. Получив свои десять рублей, находчивый наездник уже
через мгновение разговаривал с напарником:
— Слушай, Коляш, сядь-ка на Тик-Така за меня, – предложил
он верному сменщику.
— Что так вдруг?
— За портвейном сбегаю. Три бутылки принесу. С тебя закуска
после завершения бегов.
Рыскин, Рылов, Завалий и Амбросиев вернулись на полупустые трибуны.
В руках Рыскина хрустел билет. Ставка — все последние деньги.
Последовательность из Тик-Така, Космоса и Меркурия сулила крупный выигрыш,
ведь предприимчивая молодёжь поставила на заезд не четыре рубля, а целых сто.
Разорившись на Селиванове десятью рублями, решили отыграться со значительной
прибылью. Каждый внёс свою оставшуюся часть от полученной в последний раз
стипендии. И отщепенец Амбросиев внёс свой четвертак. Великолепная команда
ждала результата: подсчитанного ими фантастического выигрыша в тысячу рублей.
Завершился восьмой заезд, и настало время девятого — последнего из всех намеченных.
Кони дважды объехали ипподром, и прокашлялся громкоговоритель:
— Первым идёть Косьмусь под нумером пять, вторым Меркуряй. Его преследуеть
Тик-Такь, девятый нумер.
И ёкнули сердца́ друзей. Затейники не различали лиц наездников.
Во время прохождения следующего круга динамик возвестил хриплым
женским голосом:
— Вперод вырвалса Меркуряй, идущий под вторым нумером.
За ним идёть Косьмусь... Третьим Барон.
Товарищи переглянулись. Тревога охватила их тогда, как ударил по земле ливень.
Хлынувшая прохлада развеяла хмель предвкушения победы незадачливых игроков,
а сердца́ азартных друзей заныли. В конце пятого круга под сполох молнии и кипение луж
прозвучало над ипподромом как с небес:
— Победитель девятого заезда — Барон, седьмой нумер. Вторым пришёл неожиданно
вырвавшийся вперод Дакар, нумер тры. Третьём — Меркуряй. Спасибо. Участники с
выигрышными билетами могут пройтись до кассь.
Раскатисто громыхнуло над головами и припустил ливень.
Трибуны зашумели. Разочарованные люди громко топали и
свистели. Недолго. Вскоре немногочисленные зрители стали
покидать ипподром.
— Какое дерьмо! – вскипел Рыскин, и лиловая молния распорола
небеса. — Таким тварям нужно морды бить! – он стучал кулаком по
каменным перилам, и каждый последующий удар был настолько сильнее,
насколько отчётливее теперь вспоминался Рыскиным хитрый прищур глаз
сговорчивого наездника.
— Лошади-то тут при чём?! – возразил непонятливый Рылов;
желваки на его скулах плавно задвигались. — Идём до кассь?!
— Вон и выиграли... – вздохнул Завалий. — Ловко нас провёл
этот моргунчик, браво! И денег с него теперь не стрясти: ведь
гад ни в чём не сознается, сказавшись видящим нас впервые.
— К чёрту ваши скачки! – в грохоте грозы выдал огорчённый
Амбросиев своим приятелям. — Хватит, иду доучиваться! – и
без оглядки покинул трибуны. Он уходил и отмахивался рукой,
словно нечто невидимое прилипло к рукаву его куртки.
Поражённая троица — состоявшая из Рыскина, Рылова и Завалия — оторопела.
Друзья переглядывались, тогда как мясистые желваки угрюмого Рылова
теперь быстрее ходили по скулам, будто невезучий игрок что-то пережёвывал.
Портвейн «777» в тот несчастливый для фельдшеров-недоучек
вечер Селиванову отпустили в буфете втихаря, лишь только
он прибежал из конюшни. Три бутылки в руки на десять рублей.
Двадцать копеек ему простили. Позже, после распития портвейна
«Три топора», бывалый наездник негромко насвистывал, поместив
в продуктовую сумку-сетку пустые бутылки. «Лесоповал», — как ещё
называли бормотуху в народе, — преобразил конника: он ощутил прилив
энергии в хрупком теле. Все мышцы сразу же расслабились и спину перестало
ломить. Человеческая душа обрела покой. Теперь, в полночь, после
отшумевшей первой майской грозы, постукивания бутылок (приготовленных
Селивановым для сдачи в пункт приёма стеклотары) переполняли радостью
его сердце. Он вышел из конюшни и в обнимку с Коляшей побрёл к себе домой. В
жокейских сапогах он входил в двадцать первый день мая — в воскресенье.
