Спецподразделение 21/17. (Да здравствует Герберт Уэллз!) Часть 2. Меч обнажён!

у меня — с оптическим, и я, стало быть, снайпер — относится приказ ко мне. И надо обозначить, что я жив, и приказ понял. Отвечаю:
— Есть, снять офицера!
Вот и настало время показать навыки. И работы в команде, и владения оружием.
Осматриваю винтовку. Простая, надёжная конструкция. Младенец разберётся. Но поскольку привык я к СВД, то есть — «классической» снайперской Драгунова, отличия всё-таки имеются. И не в пользу Мосинской трёхлинейки.
Ладно, тянуть смысла нет. Вытряхиваю из подсумка, лежащего тут же, на бруствер окопа рядом со мной, всё, что там есть. А немного. Пять обойм по пять патронов. Промасленная тряпка. Отвёртка. Коробок спичек. Бутылочка со смазочным маслом. Записная книжка. Книжка вдруг некстати открывается, из неё вываливается чёрно-белая фотография. Почти не выгоревшая и не затёртая — недавняя, значит.
Фотография…
Миловидной женщины лет двадцати, и крохотного карапуза с пухлыми щеками и удивлённым взглядом у неё на руках — нет, это девочка, потому что в платьице. А лицо у женщины сосредоточенное и серьёзное — похоже, не до улыбок ей было в момент съёмки… Вот она, моя «семья». За них, за Родину, за…
За Сталина? Чушь. Это только в пропагандистских фильмах так кричали. Артисты. А на самом деле, в жизни, все просто матерились. И орали «Ура!» Когда дыхания хватало.
Проверяю винтовку — патронов нет. Выдёргиваю опустевший магазин, вставляю новый. Передёрнуть затвор. Надёжно пристроить винтовку на бруствере. Чтоб был упор. Теперь — выдохнуть. Прицелиться.
А с этим — проблемы. Нет, не потому, что видно плохо — видно как раз хорошо. (Солнце потому что светит прямо в глаза наступающим — отлично расположена наша позиция!) А потому, что хитро…опые немцы стали сейчас, к моменту нашего боя, учёные. (Наверное, всё же сейчас — идёт сорок второй!) и не одевают офицеров в офицерское, отличающееся высококачественным сукном и шитьём. И погоны не вешают. Знают, что снайперы у нас — будь здоров!
Но от моего намётанного глаза эта примитивная «маскировка» не спасёт.
Сразу вычисляю по характерно наглой роже, приказным жестам, и злобным окрикам, кто командует наступающими пехотинцами. Да и идёт он почти по центру, держась чуть позади… Ну, получи, голубчик!
Едва поражённый в центр груди сволочь падает, издав слышимый даже за сто шагов стон-всхлип, в дело вступает наш пулемёт: косит подчистую всех остальных балбесов, застывших, и на какие-то мгновения растерявшихся от зрелища убитого командира. Падают наземь, стараясь откатиться вбок и назад, все эти пехотинцы. Потому что пулемётчик наш на высоте: косит, словно косарь — траву… Даже залёгших!
А приятно, что у нас есть, оказывается, и пулемёт. Пусть и расположенный с той стороны блиндажа — то есть, вне моего поля зрения.
Остатки выживших гансов очень быстро всё соображают, и отступают — то есть, проще говоря — пригибаясь, бегут, и буквально падают в свою траншею, оказавшуюся всего в пятидесяти шагах от того места, где мы их столь удачно затормозили. Убежать удалось примерно двадцати гаврикам из где-то пятидесяти. Плохо. Потому что вот чует моя задница, что сейчас начнётся. И точно.
— Москалёв, Ивушкин! Укрыться! Миномёты!
Я и сам вижу, что по ту сторону немецкой траншеи, в вырытых отдельно окопах-укрытиях, возятся шустрые и деловые миномётчики, устанавливая полевые, то есть — небольшие и короткоствольные, миномёты. Отсюда выглядящие как отрезки труб на крышках от канализационных люков. Что не делает их менее опасными. Мина калибром сорок пять миллиметров убивает, насколько помню, «гарантированно», в радиусе пяти метров.
Ах, вы так со мной!..
Лезу в прицельную планку, устанавливаю на триста метров. Хоть наводчика у меня и нет — я и сам с усам!
Выцеливаю долго, но — грамотно. Жду, пока заряжающий, приподнявшись на коленях, замрёт, готовясь опустить мину в ствол… Есть! Вот он вынужденно чуть привстал!
Мина, правда, всё же в ствол вошла, и упала на иглу-боёк. Зато «мой» миномётчик, отброшенный силой удара пули, попавшей в грудь, падает навзничь. Второй злобно смотрит в мою сторону — отлично вижу его гримасу в оптический. Но поскольку мне нужно перезарядить, он успевает нырнуть вниз — за невысокий бруствер окопа.
Тут мины начинают сыпаться вокруг нас: потому что миномётов при этом подразделении целых десять! И вижу я, что пять из них работают по позиции нашего пулемётчика, то есть — бедолаги Ивушкина, а пять — по моей.
Что не радует.
Сгребаю все вещички, что вывалил из подсумка, и — бегом в дальний конец траншеи, почти на четвереньках, чтоб неприятель этого не увидел.
Конец траншеи оказывается всего в двадцати шагах, и кончается она тоже чем-то вроде блиндажа, в один накат. Всё лучше, чем ничего…
Проползать мимо растерзанных будто чудовищной собакой, ну, или уж ти-рексом, трупов, с развороченными животами и оторванными руками-ногами, стараясь не задевать их — жутко! Нет, не жутко — а чудовищно жутко! Потому что сейчас, когда увидал «обстоятельства», невероятно сложно втюхать своему мозгу, что это — только картинка! Иллюзия! Работа Машины!
Ну вот не хочет мозг верить в то, что это — невзаправду!..
Диким напряжением воли удерживаю новые позывы к рвоте — сейчас не до этого, а нужно успеть залезть в укрытие!!!
Вот и падаю на пузо, поскользнувшись на мерзкой луже — из крови, но по инерции всё равно въезжая головой вперёд в это самое укрытие.
И вовремя! Прямо за спиной как ухнет, как бахнет! По голове словно осёл лягнул! В ушах чудовищно звенит, жутко больно — то ли выбило мне барабанные, то ли — контузия! Меня буквально приподнимает на мягких руках, и вбрасывает вглубь землянки!
Чёрт возьми. Моргаю, трясу головой. Разеваю несколько раз рот — не сразу, но помогает. И вот вокруг и проясняется — зрение по-крайней мере снова при мне…
О, Господи!.. (Прости, что помянул всуе…) Сразу становится не до собственных «ощущений».
Потому что в землянке с десяток трупов. Наших. И у всех такие жуткие раны… И такое выражение на лицах… Кто сам не видел такого — всё равно не поймёт.
Похоже, блиндаж использовали как склад. Для убитых. Или раненных. Пока было кому их сюда стаскивать. И перевязывать.
Отворачиваюсь, скрежещу зубами. Ах, вы ж сволочи фашистские. Легко воевать, когда у тебя и гранаты, и мины, и артиллерия, и автоматы. И танки. А у противника — только винтовки, «патриотизм», да русский мат…
Обстрел минами продолжается пять минут.
Похоже, просто очередной боекомплект мин закончился. Ощущаю, что он закончился по тому признаку, что земля подо мной перестала содрогаться. А самих взрывов вообще не слышал — точно: контузило. Но за пять минут как-то собрался с духом и силами. Оправданием мне может послужить только то, что никогда до этого меня не «бомбили». И в блиндаж с «нашими» трупами не попадал…
Но вот и более-менее пришёл в себя. Продышался немного. Могу встать, и идти. А, вернее — передвигаться. На четвереньках. Что и делаю.
На своей старой позиции разместиться не удалось.
Там вся траншея так разворочена, что укрываться невозможно. Сволочи. Метко целились. Профессионалы. Продвигаюсь дальше, обнаруживаю более-менее подходящее место — траншея и бруствер целы. Относительно.
Снова вываливаю слева от себя обоймы, трясу головой — так и гудит, зар-раза, всё это время, как казан. И кружится. Смотрю в оптический, моргаю, щурюсь. Заставляю взгляд сфокусироваться, и цветные круги перестать «плыть» и вибрировать по краям поля зрения. Понял я уже, что получил ещё и сотрясение мозга. И если в ближайшие полчаса не вкатят мне «горячий» укол, то — просто отключусь. Сознание уедет!
Значит, нужно успеть поубивать их всех до этого момента…
Вот и смотрю на них в свою оптику.
Идут, гады. И даже не бегут уже, а спокойно так движутся, пешком. Словно на прогулке. Видать, уверены. Что миномётчики справились с задачей. И сопротивляться уже некому.
А погодите. Сейчас я вам…
Вынимаю ту обойму, из которой использовал два патрона, кладу в карман. Вставляю целую — с пятью. Стреляю я быстро. Вот и проверим. Насколько быстро.
Удивляюсь своим мыслям: нет даже ни малейших колебаний, или сомнений, типа, что передо мной живые люди. И у каждого — тоже, типа, семья, дом. Работа.
Ваша работа сейчас, твари профессиональные, когда вы нагло впёрлись на нашу землю, одураченные Геббельсовской пропагандой — убить нас, нас всех. Мужиков. А женщин наших — вывезти к себе. В качестве бесплатных рабынь. И игрушек для удовлетворения вашей кобелиной похоти!
И заселить нашу освободившуюся землю своими …раными колонистами!
Так не бывать же этому! Плевать на гул в голове, и круги перед глазами!
Устанавливаю прицельную планку на сто метров…
На выстрел уходит меньше секунды, поэтому когда пять скалящихся, ковыряющих в зубах травинами, и переговаривающихся между собой бугаёв падают, так и не успев ничего понять, мордами вниз, в пыль, для остальных это настоящий шок! Они на мгновение ошарашено замирают. Но затем снова кидаются наземь. Но двигаются теперь уже вперёд! Хотя, конечно, не как на параде, и не перебежками, а ползком — по пластунски.
Видать, начальство приказало добить оставшихся в живых русских, и захватить упрямо