А сейчас… не знаю.
- Раньше сомневался, а теперь не знаешь, сомневаешься или нет? – смеясь, спросила она.
- Всё-таки сомнение – хорошая вещь, силой прогонять его не стоит. Быть в чём-то уверенным до конца, наверное, даже невозможно… тем более, когда речь идёт о таких важных вещах.
- Ты хочешь сказать, что уверенным быть не стоит?
- Нет, конечно. Как раз-таки наоборот. Без уверенности нет игры. Ну, а без сомнения можно легко заиграться. Уверенность нам говорит: мы должны уметь жить, уметь чего-то добиваться. А сомнение напоминает: и при самом лучшем раскладе игра – это игра, жизнь – это сон, и ни в чём нельзя быть абсолютно уверенным. Просто смысл не в том, чтобы избавить себя от сомнений, а в том, чтобы избавить себя от конфликта, который возникает между верой и сомнением.
- Ты говоришь почти как мой брат. Вас посадить рядом, - и будете как два закадычных друга-философа. – Она немного посмеялась, а когда смех её прекратился, просто мило и молчаливо улыбнулась.
Сочинённый ей образ пришёлся мне по душе.
- Ты в чём-то права, - сказал я.
Но всё же мой ответ не полностью удовлетворил её.
- Как же тогда человеку решиться на что-то, если он всё время будет пребывать между уверенностью и сомнением?
- Мы сами по себе движемся в сторону уверенности. Так устроена жизнь. Всё движется изнутри наружу, от бездействия к действию. А для всякого действия нужна уверенность. Задача наша в том, чтобы делать именно то, что не вызывало бы у нас сомнений. Но когда их нет, всё же остаётся одно тихое, экзистенциальное сомнение… Оно говорит, что нельзя ничего исключить из того, что возможно; что жизнь – переменчива, а реальность – изменчива, что она – это в огромной мере Вероятность. Представь, что бы было, если бы этого экзистенциального сомнения не было.
- Все люди были бы страшно самоуверенными?..
- Можно сказать и так, - усмехнулся я. – Но ещё лучше сказать: представлять нечего, ибо ничего бы и не было. В этом весь парадокс: именно оно, сомнение, подталкивает нас к тому, чтобы сделать что-то для того, чтобы почувствовать себя уверенными. Сомнение и вера – они части одного целого.
- Вы точно с Вином как два брата – философа, только внешне совсем не похожи друг на друга.
Мне были знакомы эти слова. Когда-то я почти то же самое сказал про неё с Вином.
- В прошлый раз, кажется, ты назвала нас друзьями-философами?..
- Слово «Братья» вам даже больше подходит.
«Невероятно…» - подумал про себя я, и опустил вниз глаза, чтобы скрыть от Полины свои эмоции.
- А о чём мечтаешь ты?
- Хочу побывать на родине моего отца и моей матери; узнать о том, как они жили… Скоро мне исполнится восемнадцать, мои доходы возрастут… Вин говорит, что, так как я музыкант, я буду зарабатывать больше, чем он, хотя мне кажется это странным, ведь работа преподавателя отнимает столько времени и сил… И после того, как мои доходы возрастут, возможно, мечта однажды станет реальностью... Как ты думаешь, такое может быть?
- Что-что, а это для тебя точно скоро станет возможным, - не задумываясь, ответил я.
Но мой ответ не исчерпал её вопроса. И видя это, я подумал о том, что не дослышал сейчас того, что она мне сказала.
- А мне кажется, это где-то далеко… И многого из того, что с этим связано, мне, скорее всего, никогда не узнать…
А ещё я, также как и ты, мечтаю о том, чтобы создать семью.
- Но…
Я хотел сказать, что ей ведь только семнадцать, но передумал. Она посмотрела на меня, ожидая, что я что-то скажу. Но, не услышав ничего, продолжила:
- Мои родители очень хотели, чтобы я родилась, а моя мать пожертвовала собой ради меня. И я чувствую, что тоже хочу иметь ребёнка, как когда-то они… И ещё, знаешь… я бы не стала отдавать его в Институт, хотя в Институте и созданы все условия для развития детей, - об этом мне известно не только со слов Вина, который когда-то в одном из них работал, - многие мои знакомые являются их воспитанниками.
- Соглашусь с тобой, потому что тоже не понаслышке, а по опыту знаю об этом. Только поистине счастливые и благополучные родители могут дать ребёнку не меньше, чем может дать Институт, и только в их случае можно говорить о том, чтобы дать ему ещё больше.
- По какому, если не секрет, опыту ты это знаешь?
- Одно время я рисовал детей. И… я рисовал разных детей: и воспитанников семей, и воспитанников институтов. С помощью кистей и красок я заглядывал в их мир, видел какие-то вещи их глазами. Словом, рисуя, можно было по некоторым признакам определить, как живут те и другие, что чувствуют…
- Ты рисовал детей? – была приятно удивлена она.
- Причём, больше года я рисовал только детей. И, как результат этого, в Лондонском музее – незадолго до отбытия нашей семьи на Далмак – состоялась выставка работ под названием «Картины детства».
- Ты… ты – необыкновенный парень, Роберт, - сказала она.
- Приятно слышать. До тебя необыкновенным меня называли только мои родители. Все остальные, кого я знал, считали меня сумасшедшим, ну, или слегка ненормальным. Впрочем, я не держу на них обиды. Некоторым из них я подсознательно отомстил тем, что подверг их научному анализу при помощи своих машин… что отнюдь не вызывает во мне чувства гордости.
Понаблюдав за тем, как по прозрачному путепроводу к нам поднимается поднос с ужином, а после, перенеся поднос на стол, я вдруг просто и без всякого смущения сказал:
- Как здорово, что я встретил тебя!
- Ты в этом уверен? – спрятав от меня взгляд, произнесла она.
- И как здорово, что мы пригласили друг друга в это удивительное место!
- Чего же в нём удивительного? Лес да река, скромный ужин…
- Ты шутишь? Ты всё шутишь, испытываешь меня… Ты ведь сама говорила: раз я художник, то не могу не быть влюблённым. Ну, а если так, то скромный ужин даже можно было бы сюда не приписывать.
Я в очередной раз обвёл взглядом окружающий пейзаж, людей, сидящих за столиками вдалеке от нас, посмотрел вниз – на тех, кто находился под нами, и вверх – на тех, кто находился над нами. И под конец зрительной экскурсии моё внимание заострила на себе одна деталь. Огромный букет цветов стоял на столике, который никто не занимал.
- Интересно, - произнёс я, - почему там стоит этот букет?.. Впрочем, его могла оставить девушка молодого человека по причине разлада между ними…
- Нет, - сказала Полина, - это не молодые люди оставили его…
И по её тону уже кое о чём можно было догадаться. Я обратил взгляд на неё в ожидании ответа и в предчувствии того, каким он будет.
- За тем столом не так давно умер человек, пожилая женщина. И этот букет – от её мужа.
- Ты тоже была здесь, когда это произошло?
- Да, я была здесь вместе с Себастьяном. Как раз после того вечера мы с ним и расстались… На самом деле в тот вечер в кафе произошло что-то потрясающее…
- Потрясающее? Что ты имеешь в виду?
- Когда эта женщина умерла, - а это случилось как раз тогда, когда цветок раскрылся, - естественно, к их с мужем столику поднялась команда медиков…
Ей трудно было продолжать из-за избытка чувств.
- Я не могу тебе рассказать… я сейчас просто разрыдаюсь…
И она разрыдалась. Я встал, обогнул столик и обнял её.
- Но они не стали ничего делать, - через какое-то время смогла продолжить Полина, правда, тут же вновь прервала речь и стала всхлипывать. – То есть, ничего уже и нельзя было сделать… Я хочу сказать, что они не стали сразу же уносить тело. Они просто стояли над ним, а её муж сидел на своём прежнем месте, и цветок лотоса продолжал свой медленный танец… Видя это, молодые пары, которые находились в кафе, встали и соединились друг с другом в поцелуе. Это было… что-то волшебное, потрясающее! Себастьян тогда тоже встал, и ждал пока встану я, чтобы последовать примеру всех влюблённых. Но я так и не смогла… я была, наверное, единственной, у кого эта сцена вызвала поток слёз. Это было не «любовь против смерти»…
- Да, знаю: а «любовь и смерть вместе», как два старинных друга, разделённых пропастью непонимания.
- Я потом не спала всю ночь, всё думала… представляла себя на месте этой женщины. Ведь рано или поздно каждый оказывается на её месте…
- Жизнь и смерть… на самом деле они почти одновременны, между ними лишь мгновение, которое нам поначалу кажется годами. И это великое счастье, когда за это мгновение мы успеваем полюбить, ведь в любви смерть совсем не страшна. Она может быть прекрасной, как тот вечер в «Созвездии влюблённых».
И тут мне вдруг вспомнилась Мари, то, как она умерла. И я спросил себя: «Успела ли она за своё короткое мгновение полюбить?» А затем наши с Полиной глаза встретились, и ответ я прочёл в них. От этого сердце едва не вырвалось из груди. Но чудом пересилив нахлынувшее на меня чувство, я только тихо промолвил:
- Мари…
Несколько секунд Поля непонимающе смотрела на меня, а потом взгляд её стал пронзительным, и она сказала:
- Кто эта Мари?
- Это… так, одна девушка… вспомнил её, глядя на тебя…
- Просто однажды Вин тоже почему-то, глядя на меня, вспомнил одну девушку. И её тоже, как ни странно, звали Мари.
- Мне, мне нужно выйти… в уборную. Срочно нужно…
Я тут же вышел из-за стола, и, бросив Поле «извини», направился, а вернее, побежал к лифту. А из лифта, спустившего меня вниз, в уборную, путь к которой указала девушка-администратор. Мне просто нужно было какое-то время побыть наедине со своими чувствами и мыслями. Стоя в уборной и пристально глядя на своё отражение в зеркале, я произнёс вслух:
- В том сне, что приснился мне в Далмакских Аллеях, второй доктор сказал, что нельзя быть и тем и другим. Он был прав. И Вин, говоря мне о том, что та история давно закончилась, ничего другого под этим не подразумевал. Она закончилась. А то, что происходит сейчас, это уже совсем другая история, несмотря на то, что чем-то она напоминает ту. Я не Ховей, я – Роберт, а она не Мари, а Полина. И сейчас я иду к ней, к Полине.
Я улыбнулся своему отражению и напоследок сказал ему:
- Прощай, Хо!
Поля ждала меня и переживала по поводу моей задержки. А когда я вернулся, она даже не вспомнила про девушку по имени Мари. Хотя, может быть, и вспомнила, но решила не возвращаться к разговору о ней.
- Цветок начинает раскрываться, - произнесла она спустя какое-то время.
- И правда! – подхватил я, увидев после её слов, что кафе трансформируется в медленно вращающуюся карусель.
- Спинки кресел можно по желанию установить под развёрнутым углом или вовсе перевести в горизонтальное положение, - сказала Поля. А потом добавила: - А сами кресла придвигаются одно к одному.
- Тогда давай их придвинем, - сказал я.
- Давай.
- Скажи мне, а кто та девушка, которая была с тобой в музее? – спросил я после того, как мы устроились по-новому на своих местах.
- Моя подруга. А что?.. Она тебя заинтересовала?
- Просто я… да нет, что ты…
- Почему? Она ведь симпатичная девчонка…
- Не спорю, просто… вообще-то в тот день я искал не её, а тебя…
- Тогда почему ты спросил о ней?
- Об этом как раз я и пытаюсь сказать…
- Прости, я тебя сбиваю…
- Ничего, это из-за того ты меня сбиваешь, что я всё не решаюсь сказать: с той первой нашей встречи в кафе у дона Карлоса ни прошло ни дня без
