Критик

что я непризнанный гений. Теперь хотелось жить в комфорте, а для этого и писать надо было другое. И это самое другое, понахваченное из бестселлеров, где яркость обложек резала взгляд, теперь чернело в пачке бумаг.
            А он мне – больше про нас! А жить я на что буду?
– Господин Томас? – встревожился Виктор, не уловив от меня ответа.
– Я слышу, – ответил я, – просто вы не совсем верно расцениваете происходящее. Истории о мёрт…кхм, о вас – это очень узкий пласт аудитории.
– Ну и что? – не понял Виктор, – нам же нравится.
– Вам – да, а другим не очень.
            Он не понимал. Наверное, это было нормально. Он умер – какие у него могут быть тревоги? Какие у него могут быть счета и мысли? Какие у него могут быть тени, кроме его собственных? Он читает, они…сколько бы их там не было, они читают! И на этом, как на кончике иглу, сходится весь их мирок. И они хотят его видеть и знать таким, как им хочется.
– Вы подумайте, – он протянул это растерянно и как-то одновременно высокомерно. Мол, надо же объяснять что-то ещё! Ему же уже сказали всё как есть! упрямец. Гордец. Живяк!
            Спорить дальше не хотелось. Доказывать тоже и я просто кивнул, уходя от ответа. Подумать – это не значит совершенно точно сделать, нет, это величайший обман.
            Я подумаю над вашим предложением. Я подумаю как всё исправить. Я подумаю… как будто бы это имеет значение.
– Собственно, дальше, – Виктор удовлетворенно кивнул, «подумать» – это иллюзия, на которую клюют и мёртвые. Для меня «я подумаю» – это желание закончить спор, оставаясь при своём мнении, для него – моя капитуляция.
            А дальше он продолжил. И пара замечаний превратилась в восхитительный список претензий. Виктор сообщил мне, что мои описания крайне скудны, язык крайне неловок и нелеп, а сравнения дуболомны. Каждое замечание он сопроводил искренним почтением, и даже не играл в него, а правда расстраивался. Я же только вяло поддакивал. Да-да, дуболомны, нелепы, скудны…
            Именно по этой причине вы меня читаете, уважаемые мёртвые. Это вам вместо адского пламени – мол, убил человека – прочитал пять его книг, обворовал кого – ладно, одну.
– Только не обижайтесь, это всего лишь мнение вашей аудитории, – закончил Виктор и снова растекся по реальности серым пятном.
            Какая удивительная аудитория. Они едят то, что нужно исправлять и переписывать.
– это всё? – мрачно поинтересовался я. Ситуация и впрямь меня веселила и забавляла. Они послали сюда своего гонца, чтобы рассказать как стать мне лучше. При этом, поверь я их замечаниям, я уйду совсем в другое направление, ведь одно из замечаний касалось того, что финал у меня непредсказуем.
            А им, бедолагам, определенности и классики хочется!
– Ну основное, да, – согласился Виктор, – так что, вы, надеюсь, учли наши пожелания и просьбу писать почаще, и последуете за всем сказанным?
– Как знать! – я поднялся из кресла. Страх перед серостью, явившей мне человеческий облик, отступил. – А сколько у меня мертвяков в аудитории?
–Э… - Виктор слегка опешил от моего вопроса, – нас две дюжины…ну может чуть больше, понимаете, в мире мертвых нет четкости. Мы иногда налетаем друг на друга и даже как бы…сплетаемся. Я уже не уверен, что полностью состою из одного себя.
            Он смутился. То ли от слов, то ли от моего выражения лица.
– Это мерзко, – ответствовал я с мрачной торжественностью, – как создатель своей аудитории замечаю, что вам следует перестать так делать.
– Что? – он не понял что я делаю. Не знал, как мне весело смотреть на его растерянность. – Но мы же не нарочно, мы просто так устроены…
– И мне не нравится ваша численность, вас должно быть больше, – я легко перебил его мертвое лепетание своим живым голосом, – вы должны учесть и это замечание.
– Но мы не спосо…
– И ещё…как вы умерли?
            Виктора тряхнуло. Я даже успел испугаться, что мой вопрос оказался явно сильнее его возможности ответить мне на это, но он овладел собой:
– Я попал в аварию, господин Томас.
–Тьфу…моя аудитория не может состоять из тех, кто попал в аварию! Ещё скажите, что в ней есть самоубийцы или маньяки и я вовсе расстроюсь!
– Есть, – медленно ответил Виктор, кажется, теперь он понял.
– И это моя аудитория? – я изобразил притворный ужас. – Вот вам мои замечания: малочисленность, нелепость смертей и грубость в жизнях, и ещё отсутствие собственности на собственные душонки!
            Виктор смотрел на меня, наверное…мне хотелось так думать, и обида, должно быть, ещё бурлила в его мертвой сути. А чего он хотел, собственно? Я тоже могу играть в эту игру.
– Вам тоже полезно знать мнение создателя вашей аудитории, – повторил я свою мысль, но даже сам не был до конца в ней уверен. этот призрак, этот нелепый призрак не имел никакого выбора. А я? Я был жив, я мог делать то, что хочу и писать о том, о чём хочу. И издеваться над кем хочу. А им остались иллюзии, что их желания ещё что-то значат.
– Знаете, Томас…– Виктор обрёл слова, и они наполнились почти живой горечью, – с вами, с живыми, невозможно иметь дела. Прощайте!
            Я не успел его остановить, да и как бы я это сделал, если он просто растворился, растекся серостью по всему пространству и серость осыпалась мгновенной, тлеющей веселой искрой на пол, оставляя во мне только горечь. Я не почувствовал себя отомщённым или, о, странное дело, нужным! А ведь ещё несколько минут назад я и не знал про то, что меня читают после жизни.
            Наверное, надо было быть мягче. Кто знает, может, это и правда мой шанс написать что-то именно о том, посмертном состоянии, разузнать, чтобы было вернее, отчётливее, острее? Или это моё личное сумасшествие, или…
– Вы извините, Томас, – Виктор снова возник из пустоты, серость не обрела себя до конца, вылепляя его облик, но различить его фигуру было вполне возможно, – извините нас. мы просто скучаем, вы пишите, ладно? Мы всё равно будем ждать.
– Ладно, – на этот раз я согласился искренне, без всяких «подумаем» и умиротворенная серость окончательно оставила меня, и краем сознания я понимал – не придут они ко мне, не рискнут, но, по меньшей мере, будут ждать меня, живого, сгорая от невысказанной, дающей осколки живости чувства – желания критиковать и всё равно оставаться рядом.