Баллада о настоящем капитане

зеленоватый оттенок. Да, это был удар под дых.
Судьи стали восстанавливать ход поединка. Дубленкин заявил, что позиция повторилась на 81-м, 93-м и 102-м ходах. Кальсонов беспомощно обернулся на стоявшего рядом с Муромским Клима — да, будут фиксировать ничью.

Филинов решил использовать последний шанс и закричал:
- Да там не было повторения!
Молодой арбитр из местных, проверявший запись партии, спросил:
- Как так не было?
Филинов, перегнувшись через зрительский барьер, пошел напролом:
- Не было и все! В позиции, которая была на восемьдесят первом ходу, конь, который сейчас на на е5, стоял на е4, а тот конь, которая сейчас на е4, на девяносто третьем ходу стоял на е5.
Сцена с судьями после бодрого заявления Клима напоминала финальную сцену из гоголевского «Ревизора». Очнувшись, они задали вопрос:
- А что же делать?
- Давайте воспроизведем весь ход поединка и в критические моменты будем снизу отмечать белых коней! - невозмутимо посоветовал Клим.
Судьи вновь застыли в недоумении, а потом молча пошли в судейскую комнату совещаться. На этом находчивый Клим выиграл для команды еще минут пятнадцать, но, как оказалось, проиграл в другом: судьи вышли и объявили решение, заключавшееся в том, что партию следует считать закончившейся вничью, а капитану команды Саратова Филинову объявляется очередной выговор.
Питерская группа разразилась смехом и аплодисментами. Кто-то из их команды запрыгал по сцене. Тренер питерцев шумел:
- Регламент выше всего!
Судьи стали оформлять результат матча.
Этого уже расстроенный Клим стерпеть не мог.
Он не помнил, как двинулся. Это был не бег – это был срыв лавины. Его тело, зажатое годами московской политкорректности и правил, взорвалось первобытной яростью.
Клим выскочил на игровую площадку, сметая пустой стул. Молодой арбитр, услышав топот, обернулся – его глаза успели расшириться в чистом ужасе. Клим, не снижая скорости, вложил в бросок всю ярость, всю несправедливость, всю боль за результат. Он не боролся – он рубил. Захват за поясницу, мощный толчок бедром – и судья взлетел в воздух, как тряпичная кукла. Его тело с глухим «Умф!» обрушилось на пол — классический борцовский бросок. Раздались крики.

Драка. Хаос. Филинов бросился на питерских игроков и тренера. Клим не думал, он бил. Вспышка боли в скуле – чей-то кулак. Он ответил слепым ударом в живот, чувствуя, как кулак тонет в мягком. Кто-то схватил его сзади за костюм – порвалась ткань. Он рвался, как зверь в капкане, локтем бил назад – был слышен хруст носа и чей-то вой. Летели фигуры. Мотинян, вспомнив службу, пытался применить армейский прием против питерского гроссмейстера, но получил подсечку и упал, задев Шухера. Тот закричал. Кальсонов метался, пытаясь растащить, плача: "Остановитесь! Что вы делаете!" Муромский орал что-то невнятное с трибуны.
Это была уже не драка, а свалка. Клим, с окровавленной губой, разорванным пиджаком, держал за воротник клетчатой рубашки одного питерца и пытался бить головой, пропуская удары по спине. На него навалились еще двое. Мир сузился до боли, пота, ругани и летающих фигур. «Не отработал гонорар...», подумал он с досадой.
Только резкое и четкое вмешательство главного арбитра турнира Михаила Крючкова позволило прекратить побоище…

Эпилог


Зал вылета аэропорта Адлер гудел, как потревоженный улей. Солнечные блики прыгали по глянцевому полу, отражаясь в стеклянных стенах, за которыми маячили силуэты самолетов. Пахло кофе и кожей.

Клим Филинов сидел на жестком пластиковом кресле, отгороженный от этого шумного мира невидимой стеной. На его лице, обычно бледном и собранном, теперь красовался впечатляющий фингал под левым глазом – финальный автограф питерского гроссмейстера Молчанова, полученный в эпицентре того беспрецедентного побоища. Края сине-фиолетового пятна уже желтели. Небольшая ссадина на скуле под пластырем и чуть припухшая нижняя губа дополняли картину. Его добротный костюм был безнадежно испорчен: пиджак с разорванным локтем и темным пятном - то ли кровь, то ли кофе — не полежал восстановлению. Под пиджаком виднелась мятая, некогда белоснежная рубашка с расстегнутым воротом.

Рядом с ним, на полу, стоял нелепый, пыльный пластиковый горшок. В нем чахла, теряя пару листьев, маленькая, насильно вырванная из сочинской земли пальмочка. Клим украдкой ткнул пальцем в землю – сухая. Он смахнул пыль с одного увядающего листа и вспомнил ночь перед вылетом: темный сквер у гостиницы, хрип шелестящих листьев, комья земли на руках и мальчишеское желание хоть что-то забрать с собой на память. Теперь пальма выглядела  неуместной.

Внутренний карман пиджака жгло. Там лежал конверт. Тот самый, желанный, ради которого он полетел к Черному морю. Но теперь он был подозрительно тонким - там осталось менее половины суммы. Остальное растворилось в карманах недовольных арбитров (особенно Ивашкина, с его якобы "разбитыми часами" и "моральным ущербом"), что-то ушло на штраф за "мелкое хулиганство" (как деликатно назвали драку с участием гроссмейстеров и опрокинутого арбитра), на взятки кое-кому в федерации, чтобы избежать длительной дисквалификации. Муромский передал его утром в холле гостиницы, не глядя в глаза, пробормотав что-то о "непредвиденных обстоятельствах" и "сохранении лица".

Шухер, Мотинян, Петлицына, Илюшенко, Шапкин – все уже улетели более ранним рейсом в Саратов. Кальсонов остался, чтобы "решить пару вопросов", пообещав взять Клима в команду и на следующий год. Клим был рад одиночеству.

Гул аэропорта, крики детей, объявления о рейсах – все это доносилось до Клима сквозь вату отрешенности. Он уставился на свою потрепанную сумку, где лежал ноутбук. Те файлы, которые так и не пригодились. Он провел рукой по фингалу – больно. Физическая боль была проще.

Он вздохнул, звук вышел хриплым, сдавленным. Голос был чужим, когда он произнес вслух, обращаясь к увядающей пальме, к пустому креслу, к самому себе:

- Игра продолжается. Капитана команды из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в аналитики.