Хозяин первым отломил кусок от румяного горячего каравая, зачерпнул из своей миски, дав понять остальным, что можно начать трапезу. Он удовлетворённо и с аппетитом прихлёбывал женино варево, закрывая от удовольствия глаза, обжигаясь и тихо постанывая. Подняв глаза, Ратко вопросительно взглянул на жену.
— А ты Славушка, что же?
Завидев оторопь Мирославы, её взгляд, полный любви и отчаяния, устремлённый в пространство за его спиной, мужчина повернулся от стола. Возле занавески, держась одной рукой за высокий деревянный сундук, вытянув другую руку в сторону, силясь удержать равновесие, стояла Агни. Один в два прыжка оказался рядом с девушкой, подхватил на руки.
— Да что же это? Разве можно так сразу?
Девушка, обняв парня за шею, гладила пальцами удерживающую её руку, слабо улыбалась. Парень смущённо опустил глаза.
— Агнюшка, нельзя ведь так сразу, — робко сказала мать, кинулась к дочери и, взглянув на парня, добавила: — Давай быстрей на лежанку, я сейчас подушки поправлю.
Через два месяца девушка начала выходить во двор самостоятельно. Мать, боясь спугнуть внезапное счастье, старалась держаться просто, не выказывая своих истинных чувств. Лада и братья не могли нарадоваться на сестру. Каждый старался для неё сделать что-то доброе. Дети подолгу теперь вместе сидели за общим столом, смеялись оживлённо и шумно разговаривая между собой.
А ещё через два месяца Один привёл Агни на свою сокровенную горку.
— Так вот же она, — девушка погладила тонкими прозрачными пальцами желтоватые соцветия, спрятанные в густой высокой траве, — та травка, что ты принёс для меня тогда, помнишь?
Один с удивлением смотрел на мелкие жёлтые соцветия на коротком стебле. Парень мог поклясться, что вчера растения здесь ещё не было, ведь он знал в этом уголке каждую травинку, каждый цветок.
— Она сейчас ещё крепче, потому что цветёт, — юноша раздвинул траву рядом с цветком, пытаясь отыскать жёлтые соцветия по соседству.
Но чудесное растение одиноко притаилось в траве, словно выросло из-под земли за одну только ночь.
— Давай его оставим! Давай завтра проверим, найдётся цветок или нет, — умоляюще попросила девушка.
Юноша удивлённо взглянул на неё.
— Да ты представляешь, сколько мази из него можно сделать, скольким помочь?
Агни испытующе посмотрела в глаза Одина.
— Ну, пожалуйста, я на него загадала… Для нас с тобой.
Волхв густо покраснел. Это чувство рождалось постепенно. Незаметно для него обратилось оно мощным бурлящим потоком, растопившим всю скопленную в нём горечь, наполнило сердце неведомым небывалым счастьем. То ли одолень-трава всё это сотворила? Ещё тогда, когда Агни не встала, он растирал безжизненные белые стопы девушки, а сердце рвалось из груди, гулко ударяя и отдаваясь в висках. Её доверчивость, открытость обезоруживали, вызывали ответные чувства. Хотелось заботиться, оберегать этот бесценный цветок — дар богов. «За что мне? Все потери, скитания обернулись внезапным счастьем. Вот где благословение Юпитера, и ничего больше уже не нужно».
— Хорошо, завтра. Пусть будет завтра, — Один взял руки девушки в свои, — и откуда ты только взялась такая? Где была раньше?
Волхв поцеловал Агни в лоб. Девушка подняла на него свои бирюзовые глаза, потянулась приоткрытыми губами. Земля неистово закружилась, выскальзывая из-под ног. Казалось, сейчас вырвется из груди сердце — раскалённый шар — и покатится по этому зелёному полю за горизонт. Один обнял Агни, обжигая горячим дыханием, что-то бессвязно шепча и повинуясь её губам.
— Любишь меня? — девушка ласково гладила его волосы, уткнувшись лицом в сильное упругое плечо.
— Больше жизни люблю. Это небо так сотворило, чтобы мы встретились.
— Так бери меня в жёны, батюшка с матушкой отблагодарят твою доброту, благословят нас. Сейчас как раз те дни — скоро Овсень. Принесём Ладушке дары, объявим батюшке с матушкой о нашем решении, а после сбора урожая свадьбу сыграем.
Один бережно обнял Агни.
— Завтра утром и объявим.
* * *
Когда в доме стало совсем тихо, потухла последняя свеча, молодой волхв, осторожно затворив за собой дверь, неслышно вышел за околицу и поспешил к городским воротам. Полная луна благосклонно освещала идущему дорогу. Ещё совсем недавно он с волнением переступил порог этой обители, не ведая о том, что останется надолго, что встретит здесь её — ту единственную, одну на всем свете и на все времена — свою Агни. Упёршись плечом в тяжёлые, скреплённые железом и смолой брёвна, юноша неслышно притворил ворота, выскользнул наружу. Угрюмый иссиня-чёрный лес притаился за кромкой поля молчаливым свидетелем, наблюдая исподтишка за маленьким человеком. Один снял с шеи витую, скрученную косичкой серебряную нитку, обернул вокруг камня и бережно положил на дно ямки бархатный чёрный мешочек. Закрыв талисман дощечкой, он аккуратно закопал свой подарок, заложил свежей травой и прикрыл сверху лапником, придирчиво огляделся вокруг, убеждаясь, что хранилище это не привлечёт к себе внимания, не выкажет себя даже самому взыскательному взору. Облегчённо вздохнув, отряхнувшись, волхв медленно пошёл к дому. Сердце-колокол гулкими ударами отстукивало каждый новый шаг. Казалось, горница от пола до потолка наполнилась этим оглушительным непрекращающимся биением. Устроившись на лежанке, юноша положил ладонь на грудь, в то место, где ещё вчера спал камень, пытаясь усилием воли успокоить звучание сердца, закрыл глаза. Мысли не уходили. Способность останавливать мысли улетучилась, будто её никогда не было, и необъяснимый страх тяжёлым холодным покрывалом накрыл всё его существо от головы до стоп. То, что происходило с ним теперь, трудно было назвать сном. Один чувствовал себя в иной, незнакомой реальности, ничего общего не имеющей с той, в которой он находился до сих пор. Проснулся оттого, что всё в нём горело, охваченное нестерпимой болью, как тогда, когда пытался развязать пуповину на куполе над обителью монахов. Рука интуитивно скользнула под рубашку, устремляясь к ямке в центре груди. Под пальцами пульсировало гладкое мускулистое тело насекомого. Рывком разорвав рубаху, Один обнаружил старого знакомого. Туловище и голова скорпиона намертво вросли в нежную белую кожу, и только кончик раздвоенного хвоста слегка возвышался над поверхностью груди. Ухватив двумя пальцами то, что было на поверхности, волхв осторожно потянул вверх. Усики резко задвигались, благополучно выскользнув из непослушных пальцев. Ещё попытка… и ещё. Всё тщетно. Насекомое не собиралось покидать своего обиталища. Бесшумно ступая, чтобы не разбудить спящих, попутно зачерпнув миской из печи горсть раскалённых углей, юноша вышел наружу, тихо прикрыв за собой дверь. Последующее происходило будто бы во сне, словно процессом руководила чья-то неведомая железная воля. Ухватив варежкой самый крупный яркий уголёк, зажмурившись и скрепя зубами, волхв прижал своё оружие к злосчастному талисману, накрепко завязав вокруг себя разорванную рубаху, опустился грудью на лавку. Сжав зубы, он с силой прижался к дереву, обхватив своё новое лежбище обеими руками, впиваясь пальцами в собственные плечи. Насекомое на какое-то время притихло. Сознание медленно оставляло тело. Волхв наблюдал сверху лежащее посередине двора обмякшее безвольное тело. А в горнице, мирно посапывая, улыбаясь чему-то во сне, светилось в темноте бледным огоньком спокойное лицо его Агни.
Он вновь очнулся в горнице на своей лежанке. Вокруг стояла глухая тишина, словно не было тех страшных минут, и жуткий нелепый сон овладел им на время, сковал волю, убил его счастье. Затаив дыхание, юноша боязливо потянулся рукой к груди. Пальцы благополучно коснулись мягкой бархатистой ткани. Камень, горячий и сухой, покоился на прежнем месте. Витая шёлковая косичка по обыкновению окаймляла основание шеи. «Этого не может быть!!!» Теплилась надежда. Порывисто вскочив на ноги, юноша выбежал во двор. Угли, рассыпанные возле лавки, были ещё совсем тёплыми. Казалось, время остановилось. «Значит, всё-таки не сон… Я увижу когда-то, как состарятся и умрут наши дети… и Агни… Она тоже умрёт. Нет!!! Нет!» Содрогаясь всем телом, он бессильно опустился на колени, обхватив руками голову и взывая к небесам: «Зачем… Зачем Ты так со мной?»
Один уходил вновь, уходил прочь от этой приютившей его обители с тяжёлым сердцем, кровоточащей раной в душе и отчаянием загнанного зверя, обречённого на вечную жизнь и глухое одиночество среди подобных себе. Судьба безжалостно гнала его мимо людских костров, домов и селений, мимо жизни, мимо его собратьев с их нуждами, радостями и печалями. Мимо. Мимо. «Никогда не привязываться, не прирастать, не задерживаться, закрыть сердце, чтоб не ранить, не навредить… Никогда!»
Жизнь текла теперь тоненьким ручейком сквозь пространства и времена. Менялись страны, языки, жилища, люди. Роль стороннего наблюдателя стала привычкой. Прогресс в обществе ошеломлял своим неистовым натиском, и только человек оставался самим собой, бездумно обесценивая порывы души, обманываясь новыми достижениями, пытался дотянуться мнимой короной до небес, устремляясь за призрачным маленьким счастьем. Постепенно он стал забывать, забывать прежнего себя, своё имя, свою Агни. Остались те немногие навыки, очень приближённо схожие с прежними умениями, которым когда-то научил его Белая борода в обители восьми монахов. И ещё солнечный свет. Свет был тем единственным, что удерживало на этой земле. Последним обиталищем стала Англия, уединённое живописное поместье в окрестностях Лондона. А встреча с Натали нежданно обернулась призрачным слабым огоньком, замаячившим словно мираж в его никчемном «благословлённом» существовании.
* * *
[justify][i]Шли годы. Возле ворот высокого частокола торговые караваны неизменно приветствовала жилистая старуха, сидящая на большом придорожном валуне. Её выцветшие светло-зелёные, всегда слезящиеся от пыли глаза были обращены в сторону каменистой,