Буйный ветер, который можно назвать и бураном, ломился в дверь кирпичной избушки, в которой зимовали двое – русоволосая старуха и малиново-серый дог.
Старуху звали Арина и характер у неё, как обрезок толстой стальной проволоки.
Когда-то давно она работала нянькой в приличном доме, принадлежавшем богатой семье и честно занималась малышом Александром, до двенадцати годов. Потом, когда ей прямо в руки сунули увесистый пакет с деньгами, ушла оттуда, и, присмотрев в каком-то незначительном посёлке небольшую хижину из белого кирпича, с печной трубой на крутой лысой крыше, купила её, отдав треть того, что заработала в эталонном семействе, провозившись с десяток лет с кучерявым дитём.
Не на шутку разошедшаяся метелица ловко орудовала во дворе, мелодично стуча в дверь (однообразная мелодия, состоявшая из звуков до и ля первой октавы), и Арина под этот припадочный аккомпанемент напевала басом, сочившимся разнообразными желаниями: до-о-о-о-о-ля-а-а-а-а, до-ля, эх-ма, до-о-о-о-о-о-ля-а-а-а-а-а. И так далее.
Она услыхала чей-то крик (абсолютный слух) и перестала жутко подпевать сумасшедшей природе. Кто-то, находившийся снаружи, что-то кричал: «доухое отоухоу». Слова, вылетавшие из рта какого-то интервента, терялись в складках ветра, поэтому Арина не могла понять, что он хотел.
Она подождала, вслушиваясь. «Доухоухей хоудоухоосэлими» - снова появился тот же ищущий крик, бессильный перед гущей бурана. Тогда она, откинув шторы, глянула в окно и смогла рассмотреть за белым туманом незваного гостя, серое пятно, размахивавшее руками. Она хорошо поняла, что кто-то, белёсая тьма, находился возле её дома и чего-то хотел. Непоседливое любопытство принудило её открыть дверь. И что же? Человек в кожаном пальто, изъясняясь с пронзительной хрипотцой, попросился переночевать, дескать, ехал по делам в Э-ск, но вдруг этот сумасшедший, совершенно неуравновешенный, белёсая темень, ураган. Пришлось свернуть с трассы и искать пристанища.
- А чем промышляешь сам? – спросила Арина, не приглашая пришельца в дом.
- Коммерсант, - коротко ответил человек в пальто, но без шапки, должно быть, занимавшийся моржеванием по системе какого-нибудь гуру.
- А ты знаешь, заходи, - вдруг согласилась профессиональная няня, - но припасов у меня мало, чтоб прокормить тебя.
- Это ничего, я сейчас из машины принесу что-нибудь.
- Ну лады, давай, сходи.
Минут через пять раздался неприветливый стук в дверь, и Арина отворила продрогшему коммивояжёру, обе руки которого несли пакеты с харчами. Арина стала опытным взглядом оценивать: - халва в жестяной банке, кисель в бумажных упаковках, консервированная рыба и тому подобное. Вроде бы всё пригодное для употребления внутрь.
Они присели на широкую дубовую скамью, отужинали, и Арина приготовила похлёбку (некоторые назвали бы это отваром) из зелёного чая.
Выпив горячего, седовласый гость (таким он оказался после ужина), лицо цвета застывшего бетона, серые глаза, как бы созданные из сигаретного дыма, спросил, можно ли ему прилечь и передохнуть с дороги.
Гость не представился, а Арина не настаивала на этом. Но она в газетах читала всякое, и однажды прочла про одного парня, который прославился письмами. Там была и фотокарточка его. Так вот это он сейчас явился к ней и заночевал. Звали его, дай бог вспомнить, Каракуль Георгий или Виталий.
Неприкаянный чертёжник. Потому что он, присев, что-то чертил в тетради, какие-то поразительные каракули, над которыми долго трудилась его голова, подключив к работе все мысли, какие были на месте. Приступив, он отступал, чтобы затем снова приступить. Поэтому женщина, с которой он временно мялся, так и называла его: Каракуль, отступник.
Работая, он приобретал, в основном, писательский опыт. Он наклонялся, чтобы лучше видеть, и старательно обслуживал тетрадные листы, подозревая, что наступит время, когда придётся оторваться и сходить по нужде.
Так делали все его настырные коллеги из молчаливого союза.
Ранним утром Арина изготовила в большой кастрюле манную кашу и пригласила проснувшегося детину к дубовому столу. Он присел, чтобы приступить к завтраку.
- Ты Виталий Каракуль, - сказала Арина, орудуя поварёшкой.
- Да, это я, - сказал поседевший прозаик.
- А не знаешь ли Антона Нелевина, двоюродный он мне?
- Знаю, беспутный интеллектуал, автор романа "Корзина на столе".
- Это хороший роман?
- Лучшее за последние лет тридцать, а то и пятьдесят.
- Как бы это достать?
- Кажется, у меня в машине, в бардачке есть эта книга.
- А принеси и прочти вслух что-то. - Арина сказала и удивилась сказанному.
Виталий поднялся и вышел из дома. Вернулся и сел.
- Ну вот, например, - раскрыв потёртую книгу, сказал Каракуль, - послушайте:
"Сидя на кресле, я слушал. Ухо не поспевало за холодными звуками, но можно было догадаться, что группа людей, педантичные труженики, упорно копаются в саду. Предположительно, чужаки, работающие на чужого чудака".
- Это Антон Нелевин написал?
- Да, он. Послушайте:
"Вторник завершён, посредники оказались в среде жутких воображал, возмущённо предъявили и были выслушаны".
- Непонятно как-то.
- Это надо читать, а затем перечитывать, чтобы стало понятно.
Каракуль, сожрав всё, что дали, вышел вон и уехал. А старуха положила на стол роман "Корзина на столе", раздумывая, читать эту ахинею или нет.
Заехав к ней через год, Виталий Каракуль озарил её ласковым взглядом и одарил дешёвой снедью с рынка. И отметил про себя, что роман "Корзина на столе" стал для хозяйки настольной книгой.
