— А они будут бежать? Ты в этом уверен?
— Будут. И мы даже знаем, когда на остров придут следующие. Всё движется согласно задуманному плану, — и абориген снова направил свой указательный палец в небо. А трава будет у тебя в виде маленьких шариков. Бросаешь один в горячую воду, но она должна чуть-чуть остыть после кипения, и ждёшь, когда раскроется. Ты увидишь в чашке цветок из восьми лепестков, тогда снадобье готово.
Удивительно, но после этой встречи в груди Николая разлилось такое блаженное спокойствие, что мысль о том, что ему придётся расстаться со своим новым творением, его уже не волновала. «Всё остаётся людям, а мы берём с собою лишь свои ощущения», — осталось в его сознании. И русский точно не мог определить, где внутри него поселились эти слова, в уме или в сердце. Дни потекли более размеренно, смысл снова держал его на плаву. Чувства и воспоминания обретали форму на холсте, а символы, переписываемые ночами, всё чаще превращались в образы. И русский уже не понимал, что было важнее для него. Он просто чувствовал, что всё происходящее есть один глобальный и непрерывный процесс творения.
На большой земле картина была продана сразу же. Покупатель поинтересовался, есть ли у Фернандо другие работы неизвестного художника. Европеец пообещал привезти ещё. А Николаю он предложил по две золотых пластины за каждую следующую работу. Делец быстро смекнул, как без особого напряжения обратить награбленное золото в денежные купюры. Это был тот случай, когда все остались довольны. Рабочий день художника разделился на две половины, одну из которых он посвящал созданию эскизов для украшений из слоновой кости, а другая отводилась на личное творчество. Русского радовало, что картины нравились Фернандо и тот не докучал ему своими советами.
Однажды, ближе к четырём утра, Николай услышал резкий звук, будто разбилось что-то тяжёлое. Накинув халат, мужчина спустился на первый этаж. В столовой никого. Приоткрыв дверь в кабинет хозяина, он увидел у входа осколки мраморной напольной вазы. Фернандо лежал на полу, неестественно запрокинув набок голову. Русский наклонился, прислушался к биению сердца лежащего и ощутил неприятный винный запах. «Да он пьян…» Усадив упавшего в кресло, Николай попытался напоить его водой. Всё было тщетно. Голова Фернандо заваливалась то на один бок, то на другой. Европеец, силясь что-то сказать, только издавал невнятные чавкающие звуки и безвольно сползал на пол. Николай подтянул сидящего за подмышки, силясь удержать в вертикальном положении. Фернандо приоткрыл одно веко и, подняв вверх указательный палец, прохрипел:
— Тебе не снилось, сколько у меня золота… Букашка ты, я богат… нес-с-сметно!
— Однако это не принесло вам счастья, раз вы так пьяны, — насмешливо произнёс русский. Он смочил холодной водой мокрую тряпицу и приложил к виску европейца. Тряпица быстро пропиталась кровью, видимо, в момент падения тот поранился осколком разбитой вазы. Фернандо покачал указательным пальцем перед лицом русского и добавил:
— Я спрятал… спрятал их в дамбе… и ни одна живая душа…
Раздался храп.
Николай перетащил мужчину на диван, подложил ему под голову свёрнутое вчетверо полотенце и прикрыл пледом вытянутые голые ноги.
— Вот так, теперь можно уснуть до утра, — он с облегчением посмотрел в окно. Светало.
«Режим нарушен — непорядок», — подумал грустно русский, прислушиваясь к дыханию лежащего на спине человека. Европеец снова выкинул вверх волосатую руку и произнёс: «А дверь в подземелье… дверь-то… И ни одна живая душа».
