цвета. В руках трость и на безымянном пальце - гранатовый перстень.
Он сначала расспросил меня, а затем повёл на набережную. Я все время пытался задать ему свои вопросы, но это было сделать просто невозможно. Его постоянно отвлекали прохожие – то приветствовали, то пытались заговорить с ним, а то и сфотографироваться. Он заметил мою нервозность и предложил зайти к нему домой. Сказать, что я был на седьмом небе, это значит ничего не сказать.
Двухкомнатная квартира походила на музей картин с обнаженными женщинами и всевозможными статуэтками. Вокруг летал самурайский дух, с рыцарством, мужеством и красотой. В красном углу висело снаряжение бойца кендо – шлем, кираса, котэ, юбка и зачехлённые три меча разного размера.
Он искусно извлек меч из ножен и в одно мгновение разрезал пополам падающий мишень-листок острым лезвием клинка настоящей катаны, длиной примерно метр. При этом Эмиль громко выкрикнул «Кияй», что я от неожиданности вздрогнул.
– Лихо вы тогда в поезде дали отпор тем грабителям. Как это у вас так здорово получается?! – вставил я комплимент, наводя его на продолжение темы.
– Тогда я был молодой. Ещё мог бы и вслепую, с завязанными глазами сражаться против трёх. Сейчас уже не тот, – он ударился в воспоминания. – Как-то на Востоке в одной из стран попал в переделку и долго скрывался без связи. Так досталось всем, особенно матушке, когда к ней приходили из органов. Я даже стихи написал об этом:
«– Мать, твой сын тебе писал?
– Писал, и я люблю его как прежде.
– Мать, а может он бежал?
– Значит, так было надо, он мой как прежде.
– Мать, твой сын погиб на войне в огне или в тюрьме!?
– Он жив, я чувствую его как прежде.
– Запутала ты нас, старая, скажи, в какой он тьме?
– Он мой, как прежде, он во мне».
– Ух, – перевёл я дух. – Сильно!
– Писал стихи, несколько сборников издал. Как-нибудь почитаю. Книжечек не осталось, всё раздал друзьям.
Эмиль в свою бытность объездил много стран Ближнего Востока. Везде у него были влиятельные друзья, с помощью которых он мог решать задачи высокого уровня. С ним считались и советовались. Дарили ему дорогие подарки, квартиры, поместья. Он поработал даже в ООН.
После окончания дипломатической службы их брак с женой, который был не по любви, распался. Дети выросли. Он переехал жить в квартиру матери.
Странно, рассказывал мне он, что ему приходилось сеть контактов строить с нуля в шести разных странах, на шести разных языках, выдавая себя за гражданина этой страны. И отношения близкие складывались с людьми, настолько близкие, что новые знакомые готовы были поделиться с ним своими самыми откровенными тайнами.
Шестую связь пришлось создавать на родине, куда вернулся через двадцать пять лет. За это время страна изменилась до неузнаваемости. Здесь он оказался без друзей, «свой среди чужих», говорящий с каким-то акцентом. Вдобавок, потерял ещё семью.
Как-то Эмиль вернулся после встречи со своим руководством недовольный и грустно промолвил матери:
– Странно, я отличный специалист, знаю языки и никому в этой стране не нужен. Поеду туда, где меня уважают.
Его мудрая мама говорила, что говорить на разных языках не так важно, главное – это уметь молчать на всех языках. Куда бы ты не уехал, а от себя все равно не уедешь. Загляни внутрь себя. Там должно быть спокойствие, штиль, как в глубинах у Нептуна.
– Для этого надо иметь высокий уровень развития в стране. А здесь с утра у дверей открывающегося метро толпы нищих попрошаек устремляются занять лучшее место в вагонах. Значит, люди живут бедно?!
На что мудрая мама просто сказала:
– Это означает, что нищим хорошо подают!
Он все же уехал за границу и открыл там модельное агентство. Но с годами всё чаще и чаще возвращался и жил в небольшом старом приморском городе. На вопрос, почему он выбрал этот городок, основанный при царе Горохе, он парировал просто:
– Люблю то время, когда я был молодым, пусть бедным, но счастливым. Люблю родной совок. Этот маленький город пока ещё остается в том сказочном времени, – сказал он с лёгкой грустью. И я прочитал в его глазах ностальгические мысли. Жаль, что уже не вернуть то время, тех людей, которые его окружали.
Я подумал, что сейчас у него есть всё, а он одинок, хотя его окружают люди, много людей. Здесь, в приморском южном городке, его все знали. Он являлся для жителей этой местности легендой. Каждый хотел бы его потрогать, поговорить с ним.
«Умей поставить в радостной надежде,
На карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том…»
– Ещё ребенком обучал меня пленный японец учению бусидо, – продолжал вспоминать Эмиль. – Он говорил, что ещё с младенчества нужно поощрять в малышах смелость, никогда не запугивать их. Ведь если ребенок с детства привыкнет бояться, он пронесет этот недостаток через всю жизнь. Ошибку совершают те родители, которые учат детей бояться молнии, запрещают им ходить в темноте или рассказывают ужасы, чтобы те перестали плакать.
Все мои молодые годы меня постоянно вели, и подбрасывали мне на жизненном извилистом пути то нужных людей, то подачки, а то и жену, дочь секретаря райкома. Отец, которого мы с мамой считали расстрелянным, как врага народа, оказался жив. Он служил в разведке и был заброшен в другую страну под чужим именем. Об этом я узнал недавно. Мне показали фото, где вместе с руководителями страны стоял мой отец. Я на него, оказывается, очень похож.
Когда мне предложили продолжить постигать бусидо и владеть катана, я согласился. Так я оказался в школе разведки. Я изучал языки, как полиглот, и знал их тогда около пятнадцати.
Несколько раз меня проверяли на вшивость, даже пытались напоить, но я стойко выдерживал все неадекватные вступительные экзамены. Древние учат, что человек должен принимать решение в течение семи вдохов и выдохов
Если решился действовать – захлопни дверь для тревог и сомнений. В ссору не вступай, остерегайся, а сцепишься, дерись так, чтобы уже остерегался недруг – учили новые мастера.
«Бойся катаны.
Можешь погибнуть в огне.
Воды – спасенье».
Проверяли меня даже в бою в Афганистане. Тогда под Кандагаром было жарко. Военная колонна должна была доставить некий груз и меня через длинное Панджшерское ущелье. В какой-то момент головная машина остановилась, а за ней вся колонна. В ущелье стало тихо, как в сердце человека в минуты утренней молитвы. Я посмотрел на склон горы. Скала, подернутая зелёным мхом, напоминала изумрудный замок. Такая зелень говорила об экологически чистом воздухе в этом месте. Разведка проглотила эту тишину, а зря.
Смертельные встречи с повстанцами были часто. Если через час был бой, то через два – похороны. Бой проходил быстро, как порыв ветра. Всегда предшествовала артподготовка врага и внезапность, всё смешивалось с землёй.
Вдруг передний БТР взорвался, запылал огнем и пустил огромный клуб дыма. Началось. Свинец летал, как лазерные лучики. В воздухе смешались все взвешенные частицы – дым, пыль, гарь, сажа. В таком дыму, чтоб выжить – это просто везение! Можно всецело поручить себя богу, а можно действовать. И тогда все, как по команде внезапно встали и пошли на прорыв, атака «мертвецов». Ничего и никого не видно, а мне это на руку, меч всегда был при мне. Для меня это был как бой с противником вслепую, с завязанными глазами, игра со смертью. Я только успел крикнуть «За мной!» и пошёл делать проход, рука неистово работала то вправо, то влево; рубящие, колющие, рубящие, рубящие. Бой без правил, в котором не соблюдаются никакие правила, нет запретов. Выжить. Звук шуршащей одежды, бряцанье оружием, тяжелое дыхание. Я чувствовал энергетически всех их в этом кромешном дыму. «Духов» было много, как саранчи.
Уже передо мной было чистое ущелье, да ручей родниковой воды, а я всё еще махал по инерции. Как жив остался, я уже не помню. Наверно, ангел пролетал и был спасительным жилетом. Вдали, как оплавленные воском свечи, догорали автомашины нашей военной колонны. Сверху вертолёты сверлили накалённый свинцом воздух. Я только почувствовал, как тряслись внутри все поджилки, и руки предательски дрожали. Тут же упал в слезах, не чувствуя обмякшего тела. Жадно глотал холодную воду, затем перевернулся на спину. И страх, и радость – всё смешалось внутри.
Облака – ленивые и пышные, останавливались на миг в небе над ущельем, где я лежал без сил, и рядом ещё полсотни бойцов, оставшихся в живых. Эти ватные белые ангелы, будто что-то говорили мне сверху и плыли дальше за горный окоём, уступая место новым проповедям. Я тогда был атеистом, в церковь не ходил, да и сейчас хожу, только чтобы замаливать грехи…
«Бамбук поёт на ветру. Пустые стебли, в которых – жизни уж нет».
Мы выпили саке. Третий тост он поднял – за тех, кого с нами уже нет. Помолчали. И в этой нависшей тишине можно было повесить меч, он бы завис на вершине горы воспоминаний. Сколько их полегло?
Спиртной напиток нас никак не брал. Оказывается саке – это иероглиф, обозначающий любой алкоголь в Японии. А сам напиток, который на Западе называется саке, в самой Японии носит название нихонсю, прямо как не хочу. Мы выпили, закусили суши и сасими – тонкие ломтики сырой рыбы. Нет, всё же я его хочу.
– Но больше всего мне нравится самогон, – вдруг заявил он. – Ух, какой же это стратегический напиток, продирает оболочку насквозь. А давай-ка, по чуть-чуть?
Вообще-то я пью совсем мало, но как в такой редкостной компании, не
