(*)
– Вы должны понимать, что мой сын никогда никому не врёт! И у него нет какого-то живого воображения, которое вы так все любите приписывать всем, кто не может за себя постоять! – сразу же выговорил мне мистер Льюис, даже не пытаясь хоть как-то смягчить свои слова.
– Я не говорила этого, – возразила я, стараясь держать себя в руках, хотя, признаться, такой заход мистера Льюиса меня порядком взбесил, как-то иначе я представляла себе людей, которые нуждаются в помощи. Да и потом – так всегда и было: люди боятся, трусят, несут бред, но обвинять меня в том, что я чего-то там придумываю про его сына? Да я с этим сыном и парой слов не перебросилась – вон он, сидит бледный, несчастный и насквозь лишённый живого воображения! – И прошу вас не придумывать мне того, что не сказано. Мною лично.
– Вы все одинаковые…– буркнул мистер Льюис, слегка сконфузившись, но не желая отступать от своего глубокого убеждения в том, что я его враг. – Приходите, делаете вид, что сочувствуете, а потом называете моего сына и меня лжецом, а всё ради сенсации!
– Да пошли вы со своей сенсацией, – вежливость мне напрочь отказала, я поднялась из кресла. Чек чеком, но Волак не заставит меня сидеть там, где меня оскорбляют и приписывают мне погоню за сенсациями. Да если бы я за ними гналась, и если бы выворачивала истории клиентов нашего Агентства журналистам, цены бы мне не было! А я почему-то хожу, дура-дурой, по квартирам, по домам – пытаюсь спасти, помочь, и молчу обо всём!
– Вы куда? – опешил мистер Льюис и даже его напуганный сын поднял на меня печальные глаза. Под глазами его залегли тени – бессонница! Дело плохо, похоже. Но прости, малыш, твой отец должен научиться вежливости или искать помощи в другом месте.
– В офис, – ответила я, – чек вернут. Я не собираюсь работать там, где меня обвиняют и оскорбляют.
– Вы мне обещали помощь! – кажется, мистер Льюис с трудом находил причинно-следственную связь в принципе.
– Я? Нет. В Агентстве вам обещали приезд специалиста. Я, то есть специалист, здесь. Однако, вместо того, чтобы поговорить о проблеме, которая напрямую касается вашего же сына, вы обвиняете меня в погонях за сенсациями и сообщаете, что я с кем-то там одинаковая. Это не помощь. Это трата моего времени.
Я уже была готова всерьёз уйти. Разозлил меня этот хам, разозлил! Но мистер Льюис всё же одумался и изменившимся, совершенно дрогнувшим и ослабелым голосом проблеял:
– Но…нам нужна помощь.
Я взглянула на него снисходительно – все права на это снисхождение у меня были, милостиво кивнула:
– Ещё один шанс, мистер Льюис, но обещаю вам – ещё одно похожее обвинение или просто грубый тон, и разбираться вы будете сами.
Нет, конечно, у нас есть конкуренты. Но мы на рынке дольше, чем они. И опыта у нас больше, в том числе и провального. За нашими провалами стоят жизни, и потому мы гораздо лучше подготовлены.
– Я…простите, – он сбился, смутился и совсем стал беззащитным, как и требовали обстоятельства в моём лице.
– Прощаю, – кивнула я, – рассказывайте.
Общую сводку я, конечно, знала. Если коротко, то в семье Льюисов призрак атаковал мальчика. Если подробнее, то призрака Энтони мистер Льюис приволок сам. Нет, без умысла конечно – просто был на аукционе, а на аукционе продавались вещи, и одна из этих вещей попалась на глаза мистеру Льюису.
– Кровать? – переспросила я, чувствуя, как в желудке заскребло. – Вы купили своему сыну кровать на аукционе?
Нет, люди меня поражают. Ну хорошо, увидел ты старую мебель приличного вида. Ну отлично – понравилась она тебе, но в дом-то зачем её тащить?
– Цельное дерево! Ручная работа! – мистер Льюис и сам уже знал что виноват. Нет, не в том, что купил, а в том, что не подумал.
Но людям вообще не очень-то и привычно думать о том, что вещи могут хранить память о своих владельцах. Особенно после смерти этих самых владельцев. Вещи, которые касаются тела, легко забывают своего владельца – так уж они устроены! – если долго не носить любимый свитер, он будет потом колоть, пока не вспомнит родное тепло. Но другие-то предметы! Зеркала, фотографии, украшения – всё это классика нашего Агентства!
Второй бич – мебель. Мебель стоит долго, бывает и так, что она всю жизнь прежнего хозяина его сопровождает, а потом и переходит к другому. А призраки привязываются к привычному – кресла, шкафы, кровати…
– Цельное дерево…– пробормотал мистер Льюис. – Ручная работа.
– Она мягкая! – вступился мальчик. Может быть и не в первый раз уже вступался, всё-таки, чувство вины – это безумная вещь.
Конечно, мальчик мой, мягкая. Только вот не твоя. И едва ли вы её очищали перед тем как начать спать в ней. Нет, возможно, вы отволокли какие-то её части в химчистку и даже протерли всем чем можно, может быть покрыли лаком, но вопрос не в этом… очистить на более глубоком уровне – это значит лишить вещь память, разорвать связь между прежним хозяином и памятью вещи.
Я не говорю о молитвах или святой воде, в конце концов, это лишь одна сторона нашего мира. Но натереть солью…или, хотя бы, первые ночи уложить туда вещи – без самого ребёнка! Нет, это не те инструкции, что можно раздавать на аукционах, это всего лишь разные случаи. Как правило, призраки не настолько сильны, чтобы очень уж яростно и сильно проявлять себя. Чаще всего обыватели даже не замечают вмешательств: тени и шорохи легко списать на то, что всё кажется, а странное ощущение взгляда на спине или странное же самочувствие, когда дурнота нападает внезапно и предательски – на нехватку витаминов, недосып, невроз и даже на гастрит – человек научился объяснять всё, если ему это нужно.
– Сначала были просто плохие сны…– прошептал Энтони, прижимаясь к отцу. Он был худой и бледный, и от этого казался ещё младше своих лет. Что ж, у него была надежда на отца и он доверял ему. И отец, что немаловажно, может быть и не сразу, но услышал его!
Плохие сны – это нормально. Призраки не всегда могут пролезть в наш мир так, чтобы их заметили, а внимания хочется. В снах человек уязвимее. Древние народы, кстати, знали это – вот и вешали кто ловцов, кто куколок и берегинь в изголовьях кровати.
– Сны были каждую ночь? – я говорю мягко. Ребёнок не виноват в том, что его отец сглупил. В конце концов, их дом в принципе тот ещё склад всяких древних вещиц. Мой глаз уже знает эти изгибы шкафов, которые, наверное, и не протереть от пыли, и старые полки, и много книг… может быть, мистер Льюис грезил антиквариатом, и купил эту кровать для своей радости.
Да, сны были каждую ночь. Мальчик подтверждает сразу. Его слова – это всего лишь ещё одна тень, я и сама вижу по его глазам как оно было, и как он мучился, боясь сказать отцу, что каждую ночь ему снится, что рядом с ним кто-то лежит.
Боялся, потому что его растили как настоящего мужчину. Но, оказывается, и настоящие мужчины могут бояться. И ведь не перестают быть от этого мужчинами.
– Он больше не спал в той кровати, – продолжил мистер Льюис, – спит у меня. Кровать мы хотели вывезти, но её…не все рабочие согласны. К тому же, уже четыре раза были срывы. То машина сломалась, то бригада перепутала адреса, то в последний момент всё отменила, а то и вовсе не смогла разломать её. Я уже и на это согласен.
И не получится так просто. Любая энергетика, чуя подкрепление в страхе, крепнет. А когда крепнет – тянет нити. Не хочу сказать, что уж до конца влияет, но всё же шелесты и круги по мирозданию идут и доходят!
А насчёт не спал… у Энтони глаза быстро скользнули в сторону. Прячется от себя же.
– Ты заходил в комнату один? – я знаю ответ, даже если он мне соврёт.
Но Энтони хорошо воспитывали. Он глянул на отца и вздохнул:
– Да.
– Тони! – мистер Льюис возмущён до глубины души.
– Я думал, что смогу…смогу победить, – объяснил мальчик и закрыл усталое лицо руками. Не по-детски он устал. Его не спасают от кошмаров отсутствие в той кровати – это уже неважно, призрак жрёт его. Призрак пьет его.
И бороться с ним самому? Да ещё и в детстве? Немыслимое безрассудство!
Впрочем, безрассудство это, быть может, и спасает людей.
Мистер Льюис глянул на меня совершенно затравленно и робко:
– Пожалуйста, вы можете нам помочь?
Я не ответила. Иногда самый простой случай превращается в неодолимую проблему, когда все силы уходят в ничто и невозможно совладать с тем, что казалось простым и легким. Я не могу обещать.
– Я могу попробовать.
Кровать и правда красивая. Тяжёлая, цельная, со множеством завитушек и рожочков. Как такую протирать? Ей-богу, иногда я думаю, что люди вообще не заботились о своём здоровье и жили в вечной пыли. Либо, как вариант, имели дополнительный ресурс в виде лишних рук или времени, чтобы всё это содержать!
– Вот…– Энтони даже старался не смотреть на нелепое детское постельное бельё, расправленное заботливо и строго на постели. Несуразица применения и предмета бросалась в глаза. Что у людей в голове? Никогда не пойму.
– Хорошо, спасибо, – не умею я поддерживать живых. С мёртвыми проще. Мёртвые и не жалуются. – Энтони, выйди, пожалуйста.
– А вы? – тут же вклинился его отец. – Что вы будете делать?
Работу, добрый мой человек, работу!
– Вас я тоже попрошу удалиться.
– Я не люблю когда в моём доме посторонние…– он пытался набрать обороты, но, увидев моё лицо, сдался. А может быть вспомнил, что варианта лучше у него нет. – Хорошо. Только имейте в виде у нас тут нет ничего ценного.
Вот тебе и раз! За воровку меня вслух давно не принимали!
Но ругаться я не стала – люди, что живые, что мёртвые – не ведают чего несут, к тому же дело становилось
