интересным! Да, азарт, который я иногда ненавидела в себе, проявился во мне, запульсировал. Дурное дело! Волак всегда удивлялся этому, укорял:
– У людей, Ниса, горе, а ты?
А что я? Меня принимают за воровку! А я не воровка, Волак, я просто делаю свою работу – защищая мёртвых от живых.
***
– Мама? – голосок был тонкий, встревоженный, а мальчик, задавший этот вопрос, был ещё более прозрачнее и испуганнее того, живого мальчика.
Но оно понятно.
Когда я легла в старую кровать, к которой так любезно привязался призрак, я должна была быть готова ко всему. И я была готова к встрече с привычным выцветшим миром, который похож на мир живых, но лишён и цвета, и чёткости – серость здесь тоже была неодинаковая: где-то более плотная, где-то слабела.
– Мама? – повторил вопрос мальчик, глядя на меня пустыми, давно уже слепыми глазами. Он понимал, что я не могу быть его матерью, но я вмешалась в его мир и он надеялся, что я близка ему.
– Нет, милый, я не твоя мама. Меня зовут Ниса.
Детское испуганное лицо вмиг преобразилось и стало по-настоящему страшным: заострились плывущие в серости черты, глаза – пустые слепые, стали большими, в них мелькнула злая чернота небытия.
– Убирайся! Убирайся! – завопило это дитя, и мир, полный серости, задрожал, как и полагалось, когда призрак гневается. Он боялся. Он ненавидел. Он был…потерян.
Серость приняла его крик, решила ему угодить, подчиниться и попыталась вытолкнуть меня прочь из своих объятий, но не на ту напала. Я вцепилась в неё, костяшки пальцев побелели и заболели, а я держалась, пока этот ребёнок – давно исчезнувший из мира живых, но не ушедший в царство покоя, бушевал.
Преимущество крика в том, что он не может быть долгим. Даже для призрака. Так случилось – серость сбилась в его мёртвом горле, затихла, и он закашлялся, крик его смялся.
– Ну что? – тихо спросила я, одновременно отдираясь от своего убежища, нужно было успевать, действовать быстро. Кто его знает – что там опять взбредёт в мёртвую напуганную душу?
Я одолела расстояние между нами слишком быстро – сама была поражена, но отступать было некуда. Мёртвый ребёнок попытался отодвинуться от меня, когда сообразил, что я уже нависаю над ним, проламывая его жалкую защиту. Но куда там! Я обняла его тонкие прозрачные плечи быстрее, чем он успел дёрнуться…
Детское невесомое тельце билось в моих руках, а я держала и держала его, убеждая, уговаривая без всяких слов.
Он дёрнулся в последний раз, всхлипнул, затих.
– Джекки…– так мама звала меня, – пролепетал мальчик, обретая черты.
Он повторил это уж в третий раз, но я была терпелива. Не умея взаимодействовать с живыми, я хорошо управлялась с мёртвыми.
Жалость, которая владела мной по отношению к Энтони, не шла даже в половину по сравнению с той жалостью, которую я ощущала к Джекки. Ему было семь и он умер во се. Находясь в лихорадке, он провалился в сон, и его мама была рядом, держала его за руку, ласково говорила ему, что надо поправиться, а встал он уже в этом мире – одинокий, потерянный, слепой.
Что произошло? Лихорадка ли забрала его, или случилось несчастье, какое выпадает на долю живых? Он не знал. Он знал, что мамы не было.
Всё это время он лежал, свернувшись клубочком, в постели. Ждал. Плакал. И тут его побеспокоили – кто-то лёг к нему, ночь, другую. Кто-то, кто мог отнять маму.
Маму, которая почему-то не шла.
– Джекки, милый, она не бросала тебя, – я уговаривала его, лишённого тепла и покоя, защиты и любви, отступить, перестать бороться. – Она любила тебя и любит до сих пор. Она ведь твоя мама. А ты её сын, её любимый Джекки.
– Почему тогда её нет? – спрашивал призрак, измученный слишком резким переходом туда, где и взрослый-то теряется.
– Вы…ты ездил когда-нибудь в автобусе? Да? Хорошо. Вы просто вышли на разных станциях. Ты чуть раньше. А она позже.
На самом деле я ничего не знала про эту женщину, но с призраками работает одно правило: будь уверенным, и всё будет так как надо.
– Тебе надо прийти к ней. Понимаешь? Она там мечется, ждёт тебя. Плачет. Потому что не знает где ты. Но ты должен прийти к ней. Ты должен преодолеть расстояние.
– мама говорила, что если я потеряюсь, я должен оставаться на месте. А я потерялся. Потерялся пока спал!
Вот же ж…
– Это было давно, когда ты был мал. Но теперь ты взрослее и только ты можешь прийти к ней. Она вышла на другой станции, случайно, Джекки. Пока ты спал, кое-что изменилось, и теперь она ищет тебя.
Мертва эта женщина или жива? Когда вообще умер этот ребёнок? По серости не поймёшь. Но живым надо оставаться жить, а мёртвым надо идти в ничто.
– Как? – впервые за долгое время Джекки не был одинок, его видели, слышали, готовы были помочь. Он смотрел доверчиво, и я должна была удержаться в этом доверии.
– Ложись в кровать.
Недоверчиво, осторожно, очень робко, не сводя с меня взгляда, словно и я могла уйти и раствориться, он всё же послушался. Лёг, смотрел пустотой…
Я не торопила, хотя серость жрала и меня. Всё-таки живым нельзя долго находиться в посмертии – это сказывается на запасе сил.
Но я е показывала беспокойства. Я накрыла его одеялом, которое здесь было, скорее, иллюзией. Настоящее в живом мире бледнело и само собой шевелилось сейчас.
– Закрой глаза, – попросила я. – Я посижу с тобой, пока мама не придёт.
– Ты исчезнешь, – заупрямился он.
– Я? Да. Но придёт твоя мама.
Аргумент был весомым, хотя и лживым. Джекки закрыл глаза, покорился.
– Ты должен освободить свои мысли, ты должен вспомнить дом. Как можно чётче. И твоя мама придёт. Она ждёт тебя очень давно. Она ищет…
Лгать было тяжело, но ложь –это спасение для призраков. Они зависают здесь, в мире живых, не дают жизни и мучаются сами. Так что я лгала и буду лгать.
Ради них самих.
Тельце выцветало, бледнело, растворяясь в серости. Я уже расслабилась, когда вдруг глаза Джекки распахнулись, глянули на меня укоряющей пустотой…
– Поздно, – возразила я, и призрак совсем истлел.
Я вывалилась из серости в уже свободную комнату. Ложь не ложь, а живым надо жить, ведь мёртвые обретают покой.
***
– И я должен поверить вам на слово? – мистер Льюис, воистину, бесил меня больше любого посмертия и серости. Он стоял, скрестив руки на груди и хмурился, – вот так? Я не знаю что вы сделали и должен верить?
– Да не верьте, – согласилась я, – я вам не нанималась на убеждения.
– Я не оплачу чек, пока не удостоверюсь! – возмутился он. Он уже был спокоен – сердце говорило ему, что я не лгу, но расставаться с деньгами ему не хотелось. Тяжёлый человек, ой, тяжёлый.
– А это уже не моя забота,– здесь я не солгала. Волак уже знает такие ситуации и разберется. В конце концов, это его работа, моя же проще – мне надо убедить мёртвых покинуть нас. – Энтони привет!
– Погодите! – мистер Льюис был возмущён, – вы уходите? Я вас не отпускал, я…
– Да пошёл ты, – легко пожелала я, отталкивая его в сторону, – тоже мне вершитель судеб, сына защитить не смог, а знаешь от кого? От мальчишки!
Он остолбенел, и я вышла на улицу, где меня обожгло яркостью цветов, солнца и ветром.
Надо было возвращаться в Агентство. На душе было привычно тоскливо и гадко.
Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде», «Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет» и «Призрак в темноте». Каждый рассказ можно читать отдельно.
