изнутри замечательно. Рубеж апреля и мая в Айдахар-Арке еще не тепло, только днём жара. А здесь горы, фирн. Глеб набрасывает Женьке с Ирой толстое свое верблюжье одеяло. Быть бы сейчас с Женькой, прижаться и греть своим теплом, но согреть Иру будет некому…
- Спят в горах недотроги вершины… - заводят ребята…
А потом и
(Борис Левин. Ночи платье бальное…)
-Ночи платье белое облаками вышито.
Где-то там на западе серп Луны повис..
На вершинах снежных гор серебро слитками,
Сонные, огромные звёзды смотрят вниз… - парень исполняет соло, без гитары. Сильный голос, резковатый, без бархатистостей, но пробирает до костей.
- …Почему то чудится, что тоскою выгнана,
Как и я под звёздами ты грустишь сейчас.
Жалуясь тихонечко, что так и не привыкла ты,
Не привыкла засыпать без моего плеча…
Песни про них всех и для них. Глеб не может их не примерять на себя. Сейчас – и всегда – Женькина голова на плече была бы символом счастья. Завтра…
Уже поздно. Хочется спать, все устали. Спрашивать место в палатке не хочется, свою Глеб еще не завёл. Они берут просторный Глебов спальник и влезают в него вдвоём. Под ними мох, над ними скальный навес. Комаров еще нет – не сезон, холодно. Теперь снизу и сверху одеяло, надо исхитриться. До рассвета недолго, часа два. Вместе они не замёрзнут…
Пробуждение было позднее, долгое и неторопливое. На завтрак остатки бутербродов и свежий чёрный чай, после завтрака на скалодром, посмотреть как ползают по вертикали другие. Насладиться разговором, щёлканьем карабинов, звоном связок крючьев, испытать обвязку.
Для Глеба это еще новая и неизвестная сторона его будущей жизни. Для Женьки тоже. Глеб принимает её молчание за согласие. Да разве можно иначе в обществе столь замечательных простых в общении и сложных в разговорах людей? Это близкий им мир, родное мировоззрение.
Без бытовых заморочек, очередях и взносах в кооператив, сервантов и хрусталях. Здесь обсуждают преимущество глубоких калош перед кроссовками на зацепах. О качестве верёвок… И никак не уйти от дефицита, французская основная, де, мягче и легче отечественной, но где ж её взять… И обидно, что много веревки и крючьев остается на скалах….
А потом пора собираться, поправка на два с половиной часа ходу до электрички в город.
И в дороге их застаёт холодный и злой, но уже по-летнему короткий дождик. И впереди электричка, она ждать не будет.
И вместо нытья уже близкие ребята – с такими бы делить палатку и носилки в раскопе, не подведут, ясно – кучкуются и накрываются плёнкой, а под плёнкой уже звенит гитара – на ходу.
И гремит хор:
- Поднимись, поднимись, ну иди, не стой на месте.
Это жизнь, это жизнь, иногда она без песен…
На чужом плече не висни, наклонись вперёд и сам,
Ветер жизни, ветер жизни, ну не кланяйся ветрам…
Глеб знает эту песню, Он вплетает в хор свой голос. Женька делает вид, что знает, но сбивается. Она только слушала на кассете дома у Глеба – студент Самородов дал на время. Но ей нравятся более мелодичные, распевные…
Этот поход под тучами и под плёнкой останется в памяти Глеба светлой страницей, чтобы раскрывать её в тяжелые моменты жизни.
Эпизод в Эпизоде.
17 августа 20**года.
Лагерь на Жилансут.
Женя Вострецова.
Вечернее шпагомахаттельство за бортом «Не виски» за пределами лагеря.
- Французские шпаги и какие-то старые куртки. У меня был розовый атласный колет…
- Может и у них для турниров есть какие-то парадные кожаные дуплеты или дублоны?… Как их там…
- Ну чего бы мы достигли с ним вместе? Пойми, я депутат, у меня семья, у меня репутация, у меня всё в порядке. И на него посмотри. «Савраска» из излишков армейского имущества. Его квартира, если она есть, такая же, я уверена. С ним не было бы нормальной жизни. Ромка Продан – два сапога пара. Спрашиваю:
« - Рома, а где твой дом?
- Да вот, желтая палатка.
- Да нет, постоянно…
- Какое у меня может быть постоянно, если я постоянно переезжаю с раскопа на раскоп, с севера на юг, с запада на восток и обратно? Я профессиональный раскопщик…»
- Да уж, поверь, студент нынче такой пошел… Без таких как Рома сейчас плохо. Эх, «были времена, ох было времечко…» да прошло.
- Вот представь, захотелось мне цветов на день рождения...
- В декабре? В Колючинске? В восьмидесятых? Тяжко…
- А мне хочется. Приходит, уже вечер. Мороз минус тридцать. Большой ком завернутых газет. «Чтобы не заморозить», - говорит- « Неси ножницы». Я иду, он начинает разворачивать. А там нет букета! Там горшок с какой-то геранью. Красный большой цветок. Странно, досадно, да ладно. Готовлюсь забрать горшок, а он берет ножницы, срезает цветок, падает на колено:
- Примите, мадемуазель, сей скромный дар… - Шут! Но тогда мне нравилось, сама не пойму почему…
Из лагеря донесся крик:
- Шлавик! Не давай Герману конфет! Он будет толстым как ты!
