понедельникам всегда работы полно. И по вторникам. Так что бумаги мы по средам подписываем. Не раньше. Позже бывает. А раньше никогда не бывает. Только если мешки заканчиваются.
Белобрысый оперся на весло, дожидаясь, пока его начальник кончит говорить наскучившие слова, в которых менялись только дни недели и которые белобрысый мог бы повторить, как выученные наизусть стихи, хоть разбуди его среди ночи.
Мешок с утопленником неожиданно шевельнулся, конец его приподнялся, шмякнулся в песок с глухим стуком, и весь он вдруг заходил волнами, сместился с носилок и застучал о песок. Белобрысый схватил весло и с силой опустил широкий конец его на то место, где была голова покойника. Потом ещё раз и ещё, зло выкрикивая:
- Гадтакая! – будто это было одно слово. – Ахтыгадтакая!
Пока мешок не перестал биться и не затих мёртво.
- Что?! – в ужасе завизжал Фельдман, управившись с немотой, когда уже было поздно. – Что вы делаете?!
Полицейский остановил его жестом – выставил растопыренную ладонь. И пошёл к мешку. Нагнулся, расстегнул молнию и одобрительно качнул головой.
- Кефаль, - сказал он Фельдману, не разгибаясь, а только повернув голову. – Здоровущая рыбина.
- Что? – Фельдман дёрнул головой. – Не мо… Не может быть. Ке… кефаль? Неужели получилось? Не мо… Не может…
В расстёгнутом мешке серебристо блестела чешуя.
И Фельдман побежал по берегу, от порта в сторону парка, спотыкаясь и размахивая удилищем, не обращая внимания на то, что леска обвилась вокруг спиннинга и крючок опасно болтается над головой.
- Получилось! – орал он пустому морю, пустому берегу, пустому небу. – У него получилось! Он стал рыбой! Кефалью! Получилось!
И ветер ликовал вместе с ним, хлопал его по плечам и подталкивал в спину.
