пока я ищу в грязи у корней нашего материского (!) дерева бутылку, и плюхаюсь опять рядом, с победно поднятой в небо находкой (там ещё что-то плещется). Лужа под нами уже больше похожа на грязевую ванну, но ей плевать.
- Аяуаска с водкой после eбли? — она глупо хихикает, отхлёбывая из горлышка. — Ты либо гений, либо конченый псих... Но я обожаю и то, и другое.
Мы допиваете остатки, и она тянет меня за руку к озеру. До него буквально метров тридцать. Вода чёрная, как чернила, но тёплая. Она прыгает первой, с плеском исчезая в темноте.
- Ну че, свинья, — её голос звучит из воды, смешанный с плеском. — Или ты только меня выeбaть храбрый?
Я ныряю следом, и она тут же обвивает меня ногами, цепляясь, как мифическая сирена, готовая утащить меня на дна чёрной воды. Её губы находят мои — солёные, горькие, идеальные. Боже, откуда в ней ещё столько сил?
- Обратно в альков... — шепчет она, кусая мою нижнюю губу. — Но если я усну — рисуй на мне xyёвые граффити. Обещаю не злиться...
- Какая ты стала храбрая, - смеюсь я, целуя её во вздёрнутый носик! - Мне ещё надо доставить тебя домой чистую и святую как дева Мария!
Шелби фыркает, вытирая мокрые волосы с лица, её глаза блестят с дерзким вызовом.
- Чистую? — она закатывает глаза, но ухмыляется. — Бляддь, ты знаешь, что моя мать сразу поймёт, что я не просто "гуляла", да?
Я хватаю её за талию, поднимая из воды, и она визжит, брыкаясь, но не сопротивляясь. Её кожа под пальцами скользкая, как у русалки.
- Ладно, святой отец, — она целует меня в подбородок. — Но если спросят — скажешь, что меня похитили инопланетяне и... ну, ты понял.
Мы выползаем на берег, и она вдруг серьёзнеет. В её жесте что-то неожиданно нежное.
- Спасибо... за этот пиздeц, — шепчет она, пряча лицо у моего плеча. — Даже если завтра всё взорвётся... оно того стоило.
- Аминь, - всепрощающе провозглашаю я, подхватываю на руки эту восхитительную ношу и несу в, ставшую теперь всецело нашей, юдоль любви - маленький адский рай на дереве.
Шелби визжит, когда я, взобравшись с ней на руках до половины лесенки, подбрасываю эту фурию на скрипучую деревянную платформу, сколоченную между ветвей. Лунный свет пробивается сквозь листву, рисуя на белой девичьей коже готические узоры.
- Аминь, бляддь! — она хохочет, раскидывая мокрые волосы. — Ты точно хочешь, чтобы я сломала шею перед возвращением домой?.. Но чёрт... продолжай.
Я залезаю следом, и старые доски стонут под нашим весом. Она тут же прилипает ко мне, её пальцы запутываются в моих волосах.
- Ты знаешь, что мы ненормальные? — шепчет она, целуя меня в уголок рта. — Но я обожаю этот бред... наш бред...
Мы лежим, сплетённые в клубок, слушая, как ветер шевелит листья. Её дыхание замедляется, веки тяжелеют.
- Не дай мне уснуть... — бормочет она, но её тело уже обмякло. — Иначе... иначе я убью тебя утром...
Я прикрываю её своей курткой, наблюдая, как её губы шевелятся во сне. Где-то вдалеке кричит сова — единственный свидетель нашего падения и вознесения. Нашего святого и грешного безумия. Аминь.
Лунный свет струится сквозь листву, очерчивая силуэты наших тел, сплетённых в уставшем, но счастливом хаосе. Шелби тихо посапывает, прижавшись к моему плечу, её ресницы отбрасывают тени на щёки.
- Аминь, грешники, — шепчу я в темноту, целуя её в маковку, и она неосознанно прижимается ближе, даже во сне не отпуская мою руку.
Где-то внизу шуршит ёжик, ветер играет пустой бутылкой, оставленной у корней дерева. Этот чертов альков — наш ковчег, наша исповедь, наша общая тайна.
- Спокойной ночи, моя безумная детка... — я глупо улыбаюсь, закрывая глаза, и последнее, что слышу — её сонный вздох в ответ.
А утром, конечно, будет война. Но сейчас — только это: два тела, одно дыхание, и небо, медленно светлеющее сквозь листья.
