После Великой Отечественной войны он уговорил ученика Сергея Кропотова не защищать честь своего отца, обвиняемого по слухам в пособничестве гитлеровцам на захваченной ими в годы войны территории; не защищать, чтобы иметь возможность окончить школу; хотя мальчик знал, что отец его невиновен, более того, что он на самом деле был связан с партизанами. «Мне искренне хотелось спасти Серёжу Кропотова. И, кажется, я преуспел в этом – он благополучно окончил школу» (1, с. 442).
Последняя черта резко усложняет образ Ечевина. Это не корыстный приспособленец и эгоист, а долгие годы пребывавший в сетях сначала обмана, затем самообмана человек, чья беда в том, что его самосознание было неразвитым, а нравственное чувство не противопоставляло себя «классовой грамоте» и «общественному мнению».
Тендряков показывает все факторы, способствовавшие формированию сознания своего персонажа, не уменьшая роли обстоятельств, социальной среды, установок властных структур и т. д. Но всё это не меняет сути дела: Ечевин объективно приносил людям зло, даже стремясь к добру. Само его добро поэтому всегда оказывалось имеющим страшные последствия.[/justify]
Приговором звучат слова его жены: «Всю жизнь целишься сделать хорошее, да дьявол за твоей спиной путает, твой мёд дёгтем оборачивает... <...> Вот что я тебе скажу, Коля: ты мне добра желал, старшим дочерям желал, Вере желал, не желай его Лёньке – хватит! Одного да обереги от своей доброты» (1, с. 423).
Ечевин осуждён многими в его жизни: его юношеской любовью Таней Граубе, дочерьми, женой, наконец, Сергеем Кропотовым, который и оказывается автором рокового письма. В конечном счёте, он осуждает себя и сам.
По свидетельству Натальи Григорьевны Асмоловой-Тендряковой, повесть имела несколько редакций, и в первой Ечевин кончал в финале самоубийством, однако в окончательном варианте автор предпочёл открытый финал. «Вначале я был к Ечевину беспощаден, – приводит комментатор объяснения Тендрякова, данные им в ответ на вопросы читателей, – но потом понял, что важнее показать иное: через прозрение своего героя мне хотелось, чтоб прозрели многие. А когда прозрение будет не только у литературного героя, но и у массы читателей, – возможно (возможно!), мы сумеем кое-что изменить в жизни» (2). «Нет уж, пусть в день моего рождения зажжётся шестьдесят первая свеча», – этой фразой Ечевина заканчивается повесть.
Но, может быть, не стоит слишком строго судить Николая Степановича за его объективное зло, может быть, виновны те, кто силой своего нравственного влияния, силой власти сделал его таким?
Ответ на этот вопрос дан автором в сюжетных коллизиях и в образах других персонажей. Таня Граубе, Гриша Бухалов, дочери Ечевина (особенно Вера), живя в ту же эпоху, формируясь под давлением таких же обстоятельств, всё-таки сумели сохранить в себе силу духа и способность отличить добро от зла.
По Тендрякову, никакие объективные обстоятельства не могут оправдать ни человеческого недомыслия, ни слабости духа, ни безнравственности поведения. Вину могут позабыть или простить другие, но собственная человеческая совесть рано или поздно откажется оправдать его перед самим собою. И тогда дальше придётся жить со страшным грузом в душе...
И я должна акцентировать удивительную параллель: помните слова булгаковского Пилата, на собственном опыте вдруг осознавшего жуткую справедливость отправленного им на казнь Иешуа Га-Ноцри: я должен возразить тебе, философ… трусость – это самый страшный порок (Иешуа был менее категоричен, назвав трусость одним из самых страшных пороков человека)?
А ещё само собой напрашивается сопоставление с убеждённостью Юрия Домбровского: человек искони должен иметь генетическое чутьё на добро и зло, независимо от эпохи, в которую он живёт и которая диктует ему нравственный выбор…
Повесть «Шестьдесят свечей» ставит и вопрос: правомерна ли ненависть к таким, как Ечевин? Прав ли в своих рассуждениях Сергей Кропотов, ведь он действительно пострадал по вине Ечевина?
Ненависть и потеря доверия к людям – негодные основания как для политики государства, так и для личной этики человека. Ещё Евгений Замятин заметил, что на отрицательных чувствах – строить нельзя…
Драматическую историю духовной гибели человека, не справившегося с обидой, потерявшего веру в людей и взявшего на вооружение ненависть и месть, рассказывает Тендряков в повести «Кончина», противопоставляя возненавидевшему односельчан, ставших его обидчиками, Ивану Слегову терпеливого, открытого людям, желающего им добра даже помимо их собственной на то воли Сергея Лыкова. И всё это автор делает, задействуя – не в качестве фона, а в качестве времени и места сюжетного действия, параллельно высвечивая острые социально-исторические проблемы! – эпоху коллективизации, события принудительного создания колхоза «Власть труда» в селе Пожары. Повесть строится на историческом сюжетном материале, перенося читателя сначала во времена коллективизации, а затем в первые послевоенные годы.
На первый взгляд, у Ивана Слегова, совершившего поджог колхозной конюшни, были все основания не любить – более того, ненавидеть – окружавших его людей. Новоиспечённые колхозники не радели ни об общем деле, ни об общем добре, стремясь к тунеядству и халтуре вместо того, чтобы добросовестно трудиться во имя общего (в том числе своего собственного) блага. Недаром они выбрали в председатели колхоза не образованного и горящего желанием принести пользу обществу Ивана Слегова, наделённого талантом созидателя и хозяйственной сметкой, а покладистого Евлампия (Пийко) Лыкова, с которым надеялись сговориться на предмет минимального приложения усилий на колхозном поприще (и к которому имеет прямое отношение название повести, ибо именно с его кончины 30 лет спустя после избрания его председателем колхоза и начинается повесть, в которой соотносятся два плана повествования: 20-е годы и послевоенная действительность)…
Поджог колхозных конюшен, на который решился Слегов, будучи обманут в своих лучших чувствах, – акт отчаяния и мести за загубленные надежды, за страдания жены, за неспособность односельчан подняться до уровня гражданина и творца.
Иван внушает сочувствие, сострадание, возмущение окружающим его мелким и мелочным людом, он выписан Тендряковым с симпатией (недаром имеет «говорящую фамилию (слега — опора изгороди, на которую крепятся штакетины) и олицетворяет не только фигуру «культурного хозяина», но и тот вариант пути, который открывался перед деревней эпохи двадцатых годов, когда ещё только складывались формы хозяйствования на национализированной земле и был возможен выбор, обусловивший бы впоследствии ненужность принудительной коллективизации в глобальных масштабах.
Иван Слегов – объект сочувствия автора; но он одновременно и объект авторского пристального наблюдения и исследования.
Имел ли право он – существо, как было сказано, принципиально другого, высшего порядка, чем его односельчане, – на ненависть и месть им? А как же его интеллект, просвещённость, граничившие с интеллигентностью, его настроенность на добро, его душевное благородство? Даёт ли право обманутость в лучших чувствах и намерениях на уподобление в душевном и духовном плане тем, кто обманул? Оправданны ли ненависть в обмен на ненависть, враждебность в обмен на враждебность, потеря веры в людей вообще в ответ на недоверие конкретных, недалёких разумом и недобрых душой людей?
Писатель отказывает своему герою и кому бы то ни было в таком праве.
Судьба Ивана Слегова после его покушения на поджог – аргумент автора в пользу своего мнения. Недаром его Слегов (авторской волей!) переоценивает свою жизнь, и после смерти председателя колхоза Евлампия Лыкова он отдаёт свой голос за молодого, но компетентного в области агрономии, обладающего административным талантом, сильного духом, терпеливого, душевно щедрого Сергея Лыкова, видя в нём те же задатки, которые не реализовались в самом Слегове. Этот ход – решение проблемы любви и ненависти самим писателем, понимающим, что люди далеки от совершенства, но что идеалы и ценности, исповедуемые гуманистом, ко многому обязывают…
Тендряков детально и правдиво отобразил в «Кончине» и саму политику послереволюционного, советского государства, сделавшего ставку на ложный идеал и открывшего «зелёный свет» не труженику-хлеборобу с хозяйской сметкой, а деревенскому люмпен-пролетарию, не умевшему и не хотевшему трудиться, да деревенскому «активисту» (проводнику политики новой власти). Об этом писатель ещё поведёт впоследствии речь в упомянутом рассказе «Пара гнедых», а также в художественно-публицистической повести «Революция! Революция! Революция!».
Вскрыл он и механизм рождения диктатуры (подробно об этом он вновь расскажет в повести «Революция! Революция! Революция!», – недаром трижды употреблённое в названии слово «революция» таит в себе возможность трёх разных интонаций при его произнесении, отражающих меняющееся восприятие её феномена). Вскрыл и составляющие стиля дилетантского управления хозяйством, когда этот дилетант, пришедший к власти, не обладает должным уровнем компетентности и желания, и вследствие этого просто стремится не потерять на новой должности лица; вскрыл и последствия данных явлений в общественной жизни. Он не упростил дела: не сложил всей вины и ответственности только на властные структуры Советского государства; более того, сам вскрытый им механизм рождения диктатуры позволил составить представление о том, как и откуда берутся тираны, как формируются они из тех, кто не мог и предположить в себе «диктаторских замашек». Тендряков показал в повести «Кончина» всю сложность конкретного исторического момента и вместе с тем момента политического, обусловливающего становление определённого режима.
Повесть «Кончина» встретила резкое неприятие критики. Безусловно, оно было вызвано не постановкой нравственно-этических проблем, а подходом к изображению революционной эпохи и коллективизации, не встречавшимся в подцензурной литературе советской поры со времён Андрея Платонова с его повестями «Впрок» и «Котлован».
[justify] Тендряковский социальный анализ был так не схож с традиционно сложившейся оценкой истекшего исторического периода, что советская критика конца 60-х годов почти единодушно признала повесть творческой неудачей писателя. Рецензии, подробные критические статьи появились практически во всех периодических изданиях – начиная от