- Ну-с, Семёныч, разливай!
- А чего ж это я? Сегодня очередь Пахи.
- А что, сегодня-таки вторник? - спрашивает Паша, тучный, заросший жирными и дурно пахнущими волосами бывший смотритель кладбища, который был уволен в своё время за то, что пускал на кладбище ночевать всякого бездомного, который за ночлег давал ему то ломтик хлеба, то бутылку самогона.
- Чего ж ты, Семёныч, - продолжает Паха, - безответственный такой? Четверг сегодня. Твоя очередь. Давай, наливай, вон, видишь, Толька уже трясётся весь.
- Да, Семёныч, я ж говорю, а ты делай, - Толька и говорит.
Кончили они со спорами. Многое Виталию Семёновичу прощают: человек больной, пережил инсульт в прошлом году. В первые двадцать лет жизни похоронил он мать, отца, брата с сестрой, а ещё и первую невесту свою. Говорят, проклятье на него наложили. Мать его была человеком нечестным: налево ходила, мужей уводила из семей, пока отец Виталия пил, не просыхая. Так она, говорят, беду и навлекла. Первая же и померла: один из её ухажёров из ревности к её же мужу, взял кочергу, замахнулся, и нанёс смертельный удар, который отправил эту негодницу на великий суд небесный. Следующим был отец. Узнав о грехах своей жены и о её кончине, он, не выдержав, застрелился из ружья, которое годами висело без дела и привлекало внимание случайных гостей, когда-либо заходивших в их клоповник. Брат, самый младший ребёнок семьи, удавился костью, когда кушал собачью кашу с отрубями. Этого бы и не случилось, если бы сестра, которая была разительно старше, готовила бы еду не только на себя, но и на мальчишку. Бедный семилетний ребёнок стал жертвой безразличия своей сестры, которую, спустя неделю после кончины младшего ребёнка в семье, сбил грузовик, когда несмышлёная девка ловила попутчика, с которого могла бы потрясти деньги после неких услуг. Сам же Виталий в это время учился в соседнем селе, и не знал об этой череде трагедий, пока ему не рассказал об этом милиционер, примчавший к нему на велосипеде, чтобы без всяких подробностей сказать: "Вы Виталий Семёнович Колохов? Да? У меня печальная новость. Вы сирота. И ваших брата и сестры в живых тоже больше нет. Обратитесь в морг больницы, к которой вы и ваша семья были прикреплены. До свидания. Доброго вечера." С тех пор, несчастный Виталий начал много употреблять, и, в конце концов, оказался здесь, на кладбище.
Будучи, наверно, в сотый раз прощённым, Семёныч начал проводить их некий глупый, но уже привычный, как не странно, ритуал. Достал рюмочки, достал водочку, из авоськи вытянул пару лимонов. Взял бутылку, открутил крышку, и полил ближайшее надгробие, слегка, приговаривая: "За здравие наше, за спокойствие ваше. Дай добрую ночь, сбережём твою дочь. Не смотри, отвернись, не гляди, не вертись. Чтоб зашла на ура, не прошла до утра."
А Паха с Толькой уже не могут, слюньки текут, ручонки у бедных чешутся.
- Ну, давай!
- Понеслась!
- За здравие наше, за спокойствие ваше, - продолжает Семёныч, отводя руку с бутылкой от надгробия к вытянутым в его сторону рукам, трясущимся. Забавно-то как: у Тольки на руке рисунок: "Бог простит", а Семёныч как поглядит на эту трясущуюся руку да увидит: "Пить". "Ну, пить, так пить", - думает вечно прощённый всеми бедолага, наливает, наливает, наливает...
- Толька, это... Тебя... Самое это... Не смущает, что врач тебе сказал? "Пить вредно, а вам - особенно, Анатолий Вячеславович, у вас цирроз", - спрашивает у Тольки Паха, вспоминая их визит к врачу после того, как Толька чуть не помер.
- Нет никакого цирроза. Это врачишки выдумали, чтобы не пускать нас, честных людей, к бутылке. Сами хотят тоже выпить, да не могут.
- Во умора, - словил суть мысли Паха, уже дошедший до своего стандартного состояния "лёгкого" хмельного угара.
Семёныч тихонько сидит, глядит в темноту, высматривает могилки разные. Покосившиеся кресты вызывают в его душе тоску. Вроде бы кому-то нужны, а вроде и нет. Хотя, думает, если бы они были нужны - стояли бы ровно. Груда металлолома. Хлам. Потенциальные деньги, которые преумножаются с каждым поворотом его головы.
- Вы, друзья, как хотите, а я пойду кресты подёргаю. Кому они нужны. А нам собраться бы ещё на недельке пару раз.
- Паха, неужто он хочет кресты на лом сдать?
- Серьёзно. Он это и хочет сделать, Толька.
- Поможем?
- Поможем.
Отвлёкшись от рюмок, товарищи пошли расхищать могилы.
Опустился густой туман. "Точно завеса, наше прикрытие", - шутит Толька. Остальные двое, занятые расшатыванием ржавых металлических крестов, пропустили мимо ушей замечание своего здорового друга.
А туман всё сгущался, настолько, что уже спустя пару минут они едва-ли видели друг друга в этой кромешной, пропитанной, как торт Наполеон белым кремом, только туманом, темноте. Один за другим скрип крестов наполняли это место звуками. За все эти годы не было слышно ни одного, даже самого маленького, зверька. Пустоту изо дня в день разрезали вопли, хлопки, хохот, треск стекла. Выцветшие от старости крохотные портреты усопших чернели каждую ночь не из-за темноты, а из-за стыда за своих посетителей.
Представить себе цвет темнее самого густого чёрного невозможно просто так. Однако, посмотрев на чернеющие портреты, каждый бы начал погружаться в чёрную, всеобъемлющую и засасывающую, дыру, донельзя сгущающую краски, невзирая на невозможность человеческого глаза увидеть бесчисленное количество оттенков одного и того же чёрного-пречёрного градиента. В этих надгробиях нет жизни, но есть совесть.
Мария Алексеевна Прохоркова, упокоившаяся в далёком тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, была примерной женщиной, верной и любящей супругой и матерью. Незадолго до своей смерти стала вдовой. Успела проводить единственного сына во взрослую жизнь, прежде чем испустить дух. Хозяйственная, известная на весь посёлок своим трудолюбием, Мария бы даже и не подумала, что будет лежать на кладбище, которое забудут, которое бросят и будут осквернять бродяги. Могила, политая огненной водой, почернела, выдав этим свою обиду, но никому до этого не было дела.
Насобирав с десяток ржавых крестов, культурно отдыхающие, как они считали, граждане продолжили своё застолье.
Закусывая сочной долькой лимона, Семёныч почувствовал что-то неприятное, но ввиду далеко нетрезвого состояния не сразу понял что именно его обеспокоило. Высунул язык, провёл им по своей верхней губе, слегка касаясь своих усов. После до него дошло: губы обветрились и начали сильно трескаться, словно переспевшие арбузы.
Семёныч отодвинул от себя половину лимона, указав товарищам на губы. Паха уже лежал, облокотившись на левую руку, большей половиной своего тучного туловища, отчего стол немного накренился в его сторону. Половинка лимона, подкатилась к краю и вскоре упала на пол, отправившись в сгущающуюся всё больше с каждой секундой темноту. Цитрус бесследно пропал. Он также как и могилы - всеми позабытый, погребённый туманом и мраком.
Толька, выпивший ни чуть не меньше компаньонов, схватился за правый бок: он почувствовал, как в миг его печень расширилась. Его скрутило, и он упал на пол, сгруппировавшись в позу зародыша. Паха уже спал. И только Семёныч, утирая слизь, выделявшуюся из его носа, да так, чтобы не коснуться губ, краем глаза увидел, как его друг, лежа на холодной земле, пыхтит.
- Толька! Твою мать... Что с тобой?
В ответ он слышит лишь хрипы, вздохи и перебивающие друг друга отрывки фраз: "бок", "боль", "мля", "больно", "кажись", "ах-кх","поды..."
- Подыха-а-а-ю! - с трудом выдохнув, протянул Толька. Казалось, в его желудке застрял крючок, а он - рыба, которой не посчастливилось этот крючок проглотить. Будто бы какой-то рыбак, десятки раз пожалевший о сегодняшней вылазке на пруд, вытягивал из него этот самый крючок, а Толька, непокорный обитатель водоёма, с неохотой тянулся за леской, и даже будто бы пытался утянуть свой улов на дно вместе с рыбаком. Подкатил же ком к горлу, чего бы его не выпустить? Да только не хочет Толька: алкоголь, хоть и дешёвый, был как никак желанным. Поэтому, вместо покоя ценой в пятнадцать секунд позора, он решил страдать.
Никакого цирроза нет.
Жизнь вообще штука простая: человек сам придумывает болячку себе, сам же и страдает.
Хворь пройдёт если подождать.
Так Толька и дождался смерти.
Семёныч решил оставить друга в покое, ведь он как обычно уснул. Ради приличия всё же он решил оттащить спящего вечным сном друга на могилку, решив, что там будет спать уютнее.
- Доброй ночи, дружище. С утра тебе про долг напомню, чтобы вернул, паршивец.
Паха спал крепко, его не разбудило даже резкое похолодание. А вот Семёныча оно равнодушным не оставило. Он решил, что будет недурно раздеть спящего Тольку и забрать его обноски себе, а на утро сказать ему, якобы он сам по пьяни отдал эту ветошь. Гениально, подумал Семёныч. Так и сделал. Толька остался лежать лишь в одной майке.
Семёныч согрелся. Решил он прогуляться по ближайшим могилам.
Всеми прощённый сирота стал озираться по сторонам, может ещё кресты хорошие найдёт.
Несколько минут побродив по ближайшим надгробиям, конечно же на низ наступая, не смущаясь порой и плеваться, он остановился у детской могилки. Смотрит, а креста вовсе и не было. "Неверующие что-ли", - тихонько пробурчал себе он под нос, подтянув ближе к затылку плешивую дублёнку, которую, дескать, позаимствовал.
Читает: "Машенька, мы будем вечно скучать. Прости нас, пожалуйста, прости". Не сразу до него дошло, что надпись выцарапана на пустой каменной плите. Надгробие пробито в верхнем левом углу. "Печальная картина", - вновь пробурчал. Посередине висел засохший венок, неумело прибитый кривым гвоздём. Семёныч принялся считать года жизни. Раз. Два. Три. Семь. В семь лет Машеньки не стало. Известно только её имя. Ни отчества, ни фамилии. Тьфу. Слюна Семёныча медленно потекла сверху вниз, задержавшись на сухих листьях венка, обращая их в крупную пыль.
Что-то заставило его повернуться. Нечто неизведанное внутри Семёныча заставляло его идти, тянуло его, и наконец он пришёл. Ступор.
"Виталий Семёнович Колохов. 11.05.1952 - 28.10.1992".
- Что за чертовщина, - внезапно он отрезвел, - я, сегодня...
- Все прощают тебя, но не жизнь.
- Кто это сказал? - взвыл он испуганно.
- Как кто? Забытая, я.
Семёныч медленно повернулся. Его сердце перестало биться.
- Жизнь не обманула, Виталечка. Хи-хи-хи. Ты, сегодня.
Бездыханное тело упало плашмя на землю. Пена покрыла потрескавшиеся губы покойника.
Паха проснулся уже ближе к утру. Рядом с ним сидела Машенька.
- И что же, снилось что доброе?
Паха, к сожалению или к счастью, не потерял ритм сердца. Хоть и билось оно бешено, сдаваться всё же не собиралось.
- Говори! Отвечай, когда тебя спрашивают, - повышая ноту, упрекнула девочка своего собеседника.
Паха не отводил от неё глаз и даже не моргал. Его взору предстал страшнейший облик. Малютка, с запавшими в глазницы очами, напоминающие сами по себе чуть светящиеся перламутровые глаза-бусинки, впивающиеся в душу, как маленькие буравчики. Её обнажённое тело
