напоминало сушёное мясо, чёрное, дубовое. Худые тонкие ножки казались маленькими шпашками, а её облепленный мумифицированной кожей таз дополнял амплуа ножек своими непропорциональными, по сравнению с ними, габаритами, напоминая наживлённый на эти две шпашки кусочек дорблю. Рёбра можно было пересчитать и без знаний математики. Достаточно было бы знать лишь счёт до четырёх. Посчитать так два раза и закончить. Некоторые рёбра у девочки попросту отсутствовали. Тоненькая лебединая шейка казалась хрупче ножки винного бокала. Её улыбка пугала ещё сильнее: свесив голову на бок, она улыбалась своими пятью зубами, каждый из которых напоминал скорее наконечник копья. Располагались эти маленькие колючки неравномерно: два снизу, три сверху; между ними могли бы вырасти ещё по два зуба, чтобы заполнить немалое пространство.
И так она улыбалась, покачивая ножками, и иногда прикладывая свой окостенелый указательный пальчик к тонким, одубевшим, изъязвлённым губкам. Её ехидный смех напоминал лязг, слышимый, когда коса на камень находит. Противный, раздающийся эхом.
Немало помолчав, Паха, не ответив на поставленный вопрос, шёпотом спросил:
- Т-ты к-к-к-к-кто? - его зубы отбивали чечётку с темпом двести ударов в минуты. Прикусив нечаянно язык, он ненадолго перестал стучать зубами, и, заикаясь начал спрашивать дальше:
- От-от-от-откуда ты? Что-что ты от-от меня хочешь?
- Хи-хи-хи, - скрипя голосовыми связками засмеялась Машенька, - а ты что, не видишь? Я здесь живу. Уже много-много лет. Когда-то я жила с мамой и папой. Но потом они начали приводить в дом непонятных людей, которые делали мне больно. Я звала их на помощь, но они были в хмельном угаре, а когда приходили в себя, провожали гостей в переднюю. И я могла отдохнуть. Они говорили, что я с детства уже работаю, и что мною можно гордиться. Я гордилась. И с охотой делала то, что просили гости. Я открывала...
- Пре-е-е-е-крати! - завопил Паха. Кровь начала отчищаться от метаболитов спирта сама по себе. Она наполнялась более опасным ядом - скорбью.
- Я не могу тебя больше слушать! Уйди! Прочь!
- Ты в моём доме. Я хозяйка, а ты - гость. Имей ко мне уважение.
- Толька! - обратил внимание на бездыханное тело друга. - Что с тобой, родненький?
- Он плачет. Сидит недалеко и плачет. Скорбит. Верит в науку и в цирроз.
- Он мёртв!
- А для меня - наоборот - жив, - обнажила она свои зубы, вновь напугав Паху, разогнав его кровь по жилам пуще прежнего.
Паха решил убежать.
Разгребая заросли, он напоминал гондольера, потерявшего весло, которому пришлось плыть по затуманенному каналу, используя для гребли руки.
Кладбище, занимающее относительно небольшую территорию, расширилось. Паха прибежал туда же, откуда убегал.
- Чертовщина! - завизжал испуганный.
- Чертовщина - это вы, - обняв сзади Паху, прошептала Машенька, - Приходите в мой дом и разрушаете его. Я никого за всю жизнь не обидела, но лежу тут. Сгнила. Иссохла. И на могилке моей ни одного креста. Меня никто не навещает. Я никому не нужна. Я вынуждена скитаться на этом свете, не зная себе места. Я тебя, Пашенька, похороню рядом с друзьями, хочешь?
- Пощади меня! Прошу! Я сделаю всё что ты хочешь. Дай мне шанс, - стал умолять он её, стоя на коленях. Посыревшая от густого тумана земля немного погребла его ботинки. Колени тоже стали потихонечку погружаться в зыбкую лужу.
- Пашенька, жизнь вторых шансов не даёт. Но я позволю тебе уйти отсюда живым. Я в душе такой же ребёнок, как и прежде. Но ты обязан исполнить моё желание.
Машенька, недолго думая, говорит:
- Поставь мне кресты! Расставь их вокруг моей могилы.
Её глаза, хоть и были мертвы, но чётко выражали прилив жадности. Её предвкушение было слаще мёда. Её липучий взгляд прилип к разуму Пахи. Он без раздумий ринулся собирать наломанные кресты, которыми впоследствии собирался искупить свою вину. Его начало тяготить на дно бытия какое-то странное чувство. Он осознал что такое совесть.
- Давай, ставь, ставь, - запрокинув одну нижнюю конечность на другую, руководила малышка, - Отлично! Я что-то чувствую...
И в тот момент, когда в землю был воткнут двенадцатый крест, Машенька обратилась в прах, который смешался с туманом и растворился в месте с ним в считанные мгновения.
Паха попробовал проморгаться, в надежде на то, что это всё ему причудилось. Но к его огорчению, он всё также стоял на этом кладбище. Рядом лежал раздетый Толька. Неподалёку была и могила Семёныча. Однако никаких следов существования Машеньки он не обнаружил. На месте, где было похоронено её детское тело, раскинулась немалых размеров кучка мусора, представляющую собой десятки бутылок из-под спиртного, ветошь, влажные кленовые и осиновые листья. От этого вида Пахе стало не по себе. На миг его голову посетила идея, заключающаяся в том, чтобы разобрать эту свалку, очистив это место от мусора, в попытках доказать хотя бы самому себе, что его душа способна на очищение от греха. Тем не менее, он решил удалиться оттуда как можно скорее. Схватившись своими руками за жирные волосы, он решил на всякий случай оглядеться. На ветке мёртвого дерева сидел ворон, не обращающий на Паху ни капли внимания. Ворон же, в свою очередь, был небезразличен своему наблюдателю. Паха понял, что это место очистилось от нечистой силы. С его души как будто упал камень. Светало. Туман рассеялся, оставив вдалеке свой отголосок - лёгкую, негустую дымку.
Тем же утром Паха повесился. Его тело было найдено в необыкновенном положении. Метод удавления был тоже отнюдь не обычным. Он был обнаружен частично сидящим у ограды случайной могилы. Между железными прутьями заборчика и шеей Пахи был протянут лоскут чьего-то ночного платья, которое он откопал в той мусорной кучке, где когда-то располагалась могилка Машеньки. Тканевая полоска обвивала шею Пахи, словно удав. Его пятки упирались в землю, поросшую осотом, тимофеевкой, амброзией и прочим сором.
