мела, и наутро зашкурил – заподлицо. После окончания всех работ по восстановлению гладкости днища – ещё и покрыл мастикой. И осмолил.
Днище стало – как новенькое.
Ушло на ремонт всё послеобеденное время, и всё утро следующего дня. А вот после сытного обеда, щедро сдобренного на радостях парой кружек пива, на Эйженса словно снизошло. Ну, или бес его в ребро толкнул.
А только позвал он своего старшего брата, Гуннарса Банга, который с морем никак не был связан, а служил младшим письмоводителем в конторе при торговой Гильдии, да рассказал всё – как на духу рассказал, и показал лодочку с её странным днищем.
Вдвоём с братом они лодочку на воду и спустили.
Эйжен тогда сказал: «Я только проверю, как она на воде держится! Я же всё-таки – мастер! Отвечаю перед клиентом!»
И брат утверждает, что едва отдалилась на пару футов лодчонка с его братом, вставшем на корме с рулевым веслом в руке, как… Исчезла!
Однако не прошло и минуты, как вновь возникла – на том же месте, с которого пропала! И даже Эйженс был на месте: в ней. Только не стоял на корме, а сидел на средней банке. И уж вид у него был!..
Перед Гуннарсом оказался древний старик.
Волосы – седые, всклокоченные. Явно не стрижены несколько месяцев. Борода – чуть не до пояса! А уж взгляд!
С диким хохотом и криками о каких-то чудищах, и о том, что никогда им его не взять, выскочил Эйженс на пирс, и вприпрыжку, с веслом в руке, кинулся на набережную, по направлению к мэрии. И брат едва успел догнать его, и при помощи двух дежурящих на ратушной площади жандармов скрутил, и сразу повёл в городской приют для умалишённых.
Там, когда Эйженса, всё куда-то рвущегося, заботливо упаковали в смирительную рубаху, услышали они и путанный и бессвязный рассказ о его похождениях в неизвестной стране, куда унесла его лодочка.
Разумеется, верить этим горячечным бредням нельзя, но суть и доктора и брат поняли: отчалив от пирса, пожелал он, вслух высказав эту мысль, попасть в странную страну, откуда родом «герр Штюбхе».
Так в мгновение ока и попал Эйженс в… страну эльфов!
Так называемый Авалон.
Хозяева, оказавшиеся весьма приветливыми, правда, ростом не выше пятилетнего ребёнка, хотя и пожурили Эйженса за то, что без спроса взял их судно, и попал туда, куда попал, но ничего плохого Эйженсу не сделали. И поселили в прекрасном доме, и кормили и поили, и по вечерам развлекали и хороводами и песнями… Казалось бы: ни забот, ни хлопот, живи и радуйся!
Однако после нескольких лет жизни в таком приятном месте, затосковал Эйженс. И скрылся от радушных и незлобливых хозяев как-то ночью, влез снова в лодочку, и пожелал оказаться дома!
Однако не тут-то было!
Забросило его аккурат в страну чудовищ!
И пусть на этот раз никто его посудинку не грыз и не пытался потопить, а насмотрелся и натерпелся Эйженс, судя по отрывочным и путанным рассказам, достаточно! И только чудом спасся: догадался, как всё исправить: попросился у лодочки назад, в город, где оставил он брата, и свою мастерскую.
Ну, верить разошедшемуся не на шутку Эйженсу ни доктора, ни санитары, ни жандармы, ни назначенные для расследования официальные лица, разумеется, не пожелали. Да вот только когда накачали беднягу снотворными, уложили спать, да отправились за странной лодочкой – её уже и след простыл!
К сожалению, Эйженсу день ото дня становилось хуже, и он только и делал, что кричал, какой он дурак, что сбежал из буквально райского сада, где жил – словно Адам до грехопадения! И как он жалеет о чудесной стране и милых хозяевах…
И наконец, через пару месяцев, умер Эйженс. Умер на руках брата. Причём не от голода или болезни, а, как сказали те же доктора – от тоски.
Тем и закончилась эта история, и, хотя доказательств, что она реально произошла, почти и нет, если не считать того, что поведал Эйженс Гуннарсу перед тем, как исчезнуть, но на старшего Банга, и на персонал дома умалишённых, произвела она сильное впечатление. И доктор, лечивший Эйженса, по его уверениям, стал слышать после смерти побывавшего в «райских кущах» пациента по ночам – дивное пение! Словно хор самих ангелов услаждает его слух! Укоряя, что покинул такое дивное место!
Но года через два после смерти Эйженса прекратились эти сны.
А Гуннарс, когда подрос его старший сын, Фрицыс, передал всю эту историю ему. А уж тот – записал её. И оставил на хранение в Архиве. Рядом с другими такими же историями. Откуда они и стали известны широкой публике: после ревизии, внимательного ознакомления с этими «анналами» специальной Комиссии, и перевода городского Архива в новое здание. Но случилось это уже при бургомистре Эдуардсе Смильтисе – то есть, через сто сорок лет.
Когда не только этот, но и все остальные хранившиеся там пыльные свитки да рукописи от времени пожелтели, выгорели, и умерли все непосредственные свидетели и участники, и уже не было никакой возможности проверить: действительно ли было когда-то то, что в них описано, или это – причуды скучающего, и пожелавшего развлечься, выдумывая чудные истории, переписчика…
