и нервы успокаивает,
и пищу дает для размышлений по любым вопросам, свойственным нашему уму.
Вспомнив об этом случае с Чайковским, Николаи Никитич заговорил о лесах, о том, что они не только приносят
великую пользу человеку, украшают и оздоровляют землю, но и поддерживают самую жизнь на земле.
В степной полосе, где был расположен родной Колин городок, лесов не было. Может быть, поэтому они всегда
казались мальчику чем-то таинственным, величественным и привлекательным. А Николай Никитич еще подогревал это
представление своими разговорами. Поэтому Коля, подумав, решил идти после школы в Лесной институт.
У Николая Никитича висели в доме копии с картин художника Шишкина. И хотя Николай Никитич и говаривал, что
Шишкин малость скучноват, но при долгом рассматривании эти картины все же действовали. Коля представлял себя в
лесах, написанных Шишкиным, и представлял так ясно, что из этих лесов уже долетал до него запах смолистых пней и
земляники.
А сейчас Николай Никитич затеял разговор о Курской магнитной аномалии. О ней в последнее время много писали в
газетах.
Городок славился сильными грозами. Николай Никитич объяснял это тем, что городок расположен в области
магнитной аномалии. Глубоко под землей лежат мощные залежи железной руды и притягивают грозы.
Коля улыбнулся, слушая объяснения Николая Никитича. Старик Колиной улыбки не заметил, а то бы, конечно,
обиделся.
Николай Никитич обрадовался, узнав, что Коля будет работать по «овражному делу».
— Хвалю! — сказал он. — Ты выбрал чудесное занятие в жизни. А вот что с Анфисой делать, не знаю. Ей все в
театр хочется, в театральную школу. Шла бы лучше по отцовским стопам. Сады бы разводила. Мало на земле
растительности — от этого всякие беды. К примеру, овраги. Они по нашей области треть земли охватили за какие-
нибудь сорок лет. На моей памяти. Как стали сводить лес — так и пошло!
После чая Анфиса проводила Колю. Они пошли к мостику через ручей, впадавший в реку. Ручей едва струился в
темном овраге. Тропка к мостику была протоптана в высокой крапиве, и Коля обстрекал себе руки.
На мостике Анфиса остановилась:
— Ну, дальше я не пойду. Приходи к нам почаще.
Они попрощались. Анфиса медленно пошла обратно. Она несколько раз останавливалась, оглядывалась на Колю, и
каждый раз случалось так, что в это же время оглядывался и Коля. Потом Анфиса помахала рукой и скрылась за
поворотом.
— Прощай, Анфис! — крикнул Коля.
Но Анфиса не отозвалась.
На следующий день Коля пошел на овражную станцию и представился директору ее, Смышляеву. Это был
низенький пожилой человек в желтоватых очках.
Овражная станция временно помещалась в приземистом доме на главной улице городка. Половину дома занимала
аптека, половину — станция. Сотрудники станции ходили к себе через прихожую аптеки. Так им было удобнее, потому
что вход на станцию был через двор, а двор всегда был заставлен телегами. Колхозники со всего района приезжали
сюда за лекарствами.
Двор походил на базарную площадь — весь в конском навозе, в сенной трухе. Привязанные к телегам лошади
упорно, без отдыха жевали сено и стегали себя жидкими хвостами.
Из-за этого двора происходили частые стычки с аптекарем Абрамом Борисовичем — подслеповатым, но
деятельным старичком в просторном халате. Он так близко рассматривал рецепты, что казалось, будто он их не читает,
а нюхает.
Когда Коля вошел, Смышляев как раз ссорился с Абрамом Борисовичем. Он разговаривал с ним через маленькую
форточку, прорезанную в двери, что вела из его кабинета в аптеку. Такие форточки обычно устраивают в кассах.
— Абрам Борисович, — говорил Смышляев, — это же не постоялый двор! Надо что-то делать.
— Вы, очевидно, полагаете, — пронзительным голосом отвечал Абрам Борисович, взбалтывая склянку с мутной
жидкостью и рассматривая ее одним глазом на свет, — что это образцовая аптека номер один в Москве? Где вы
находитесь? Это же чернозем! — крикнул он, со стуком поставил склянку на прилавок и яростно посмотрел на молодую
смешливую колхозницу, дожидавшуюся лекарства. — Вот, извольте, поглядите на эту красавицу!
Молодайка закрылась локтем и фыркнула.
— Подойди сюда! — приказал Абрам Борисович.
— Ой, батюшки, страх какой! — сказала молодайка и бесстрашно подошла к прилавку.
— Вот капли, а вот полосканье! — сказал Абрам Борисович. — Смотри не напутай. Покажи, которые капли.
— Да что показывать-то! Уж вы всегда придумаете.
— Покажи, а то не выдам лекарство!
— Неужто не выдадите? — насмешливо спросила колхозница. — Человек старый, а молодок завсегда обижаете.
Хоть в аптеку не ходи.
- Вот! — сказал Абрам Борисович и победоносно посмотрел на Смышляева. — Вы, надеюсь, слышали? Странно, как
я столько лет работаю при таких обстоятельствах, — он показал на смешливую колхозницу, — и еще чувствую себя
нормальным человеком.
— Уж вы всегда так! — пробормотала женщина, забрала лекарство и вышла, хлопнув дверью.
За дверью она прыснула от смеха и сказала кому-то:
— Нигде, молодайки, нету нам проходу из-за нашей неземной красоты.
Абрам Борисович посмотрел на Смышляева долгим, теперь уже возмущенным взглядом и сказал:
— Ну, знаете, это уже чересчур!
— Простите, Абрам Борисович, — пробормотал Смышляев, закрыл форточку в аптеку и обернулся к Коле: —
Никогда раньше мне не приходилось работать в такой обстановке. Но в конце концов это соседство не мешает. Иногда
даже веселит. А для работы это полезно. Как вы думаете?
Коля согласился.
— Работать полагается весело, — наставительно заметил Смышляев, — и любить те места, где работаешь. Я очень
доволен, что вы родом из этого привлекательного городка. Пока что займитесь обмером оврагов около Адамовской
мельницы. Определите их годовой рост и выясните уровень грунтовых вод. Я подозреваю, что там овраги уже
прорезали землю до водоносного горизонта и сильно отсасывают грунтовые воды. Очень что-то быстро сохнет земля...
— Смышляев помолчал. — Кого бы дать вам в подручные?
— Я сам найду помощника, — ответил Коля. — У него ведь работа будет несложная: волочить по земле цепь да
держать рейку. С этим каждый мальчишка справится.
— Ну и чудно! — согласился Смышляев.
Вечером Коля зашел к Николаю Никитичу. В сумерках летало много ночных бабочек. За рекой, в Стрелецкой
слободе, пели, сидя на берегу, девушки:
Спускается солнце за степи,
Вдали золотится ковыль...
Коля сидел с Анфисой на пороге дома. Отсюда были видны весь сад, заречье и далекие поля.
Анфиса куталась в платок, хотя вечер был теплый и на яблонях не шевелился ни один листок.
— Тебе холодно? — спросил Коля.
— Нет. Это так...
— Загрустила?
— Нет... Или да. Загрустила. Вот ты уже третий год живешь в Ленинграде. А я один только раз и уезжала отсюда. В
Курск. К тетке.
Они помолчали.
— Завтра начинаю работать, — сказал Коля. — Буду обмерять овраги. За Адамовской мельницей.
— Один?
— Нет. Хочу взять Кузю и еще какого-нибудь деревенского ребятенка. Они будут таскать цепь и рейку.
— Возьми вместо деревенского ребятенка меня, — предложила Анфиса. — Я справлюсь.
— Работа тяжелая.
— Я сильная. Вот, смотри! — Анфиса вытянула голую до плеча руку, казавшуюся в сумерках очень белой, потом
медленно согнула ее в локте. — Потрогай!
Коля потрогал. Мускулы на руке были маленькие, но крепкие.
— Хорошо, — согласился Коля. — Заметано. Если Николай Никитич тебя отпустит.
— Отпустит.
Николай Никитич зажег в комнате лампу. Ее свет упал через окно в сад. Большой мир вдруг сузился, и от него
остались только освещенный мягким светом уголок старого сада с забытой под деревом лейкой, белые пахучие звезды
цветущего табака да отдаленная песня слободских девушек:
И вот повели, затянули,
Поют, заливаясь, они
Про Волги широкой раздолье,
Про даром минувшие дни...
Анфиса встала, пошла в глубину сада, остановилась над обрывом и долго стояла, слушала.
ОВРАГИ
Обмер оврагов оказался делом нелегким. Приходилось спускаться в овраги, взбираться по крутым глинистым
склонам, делать большие обходы, набрасывать примерные карты.
За несколько дней Анфиса, Коля и Кузя сожглись на солнце до черноты, обветрились, пропахли полынью и пылью.
Это были удивительные дни — под жарким солнечным светом, среди трав и полей, где пробегал по дорогам, чуть
пыля, ветерок.
К вечеру все так уставали, что с трудом добирались до городка. Тогда Коля решил брать с собой из дому кое-какие
продукты, и по два-три дня они не возвращались домой, а ночевали в избе у мельничного сторожа Ивана Дмитриевича,
тощего и рыжего. Командовала в избе его жена — веселая старуха Давыдовна. А Иван Дмитриевич только помалкивал,
вздыхал, посасывал кислые папироски и неопределенно жаловался то на сухость, то на мокроту в груди.
В избе по вечерам при свете кухонной лампочки Анфиса помогала Коле чертить примерные карты оврагов. Бывало,
Коля засыпал за столом от усталости. Тогда Анфиса силой поднимала его и вела в угол избы, где для Коли и Кузи было
постлано сено.
Коля сваливался на сено, тотчас засыпал, а Анфиса еще долго сидела за столом, чертила, слушала, как шумит у
плотины вода. А потом, улегшись у себя в клетушке, где пахло пшеном, думала, что если Николай Никитич не отпустит
ее в театральную школу, то она просто сбежит, а когда ее примут, будет просить у старика прощения.
Однажды Анфиса держала полосатую рейку, а Коля наводил на нее нивелир. Вдруг Анфиса опустила рейку и
нагнулась к земле.
— Иди сюда! — крикнула она Коле. — Смотри, что за прелесть!
Коля подошел. Анфиса стала на колени, косы ее упали, концы их лежали на траве.
Анфиса протянула руки к чему-то еще невидимому, находившемуся на земле и, должно быть, очень маленькому.
Казалось, Анфиса заслоняет язычок свечи, чтобы его не задуло ветром.
— Что такое? — спросил Коля шепотом.
Анфиса подняла на него счастливые глаза:
— Лиловый сон!
Меж ее ладоней цвели на земле покрытые густым серебряным пухом колокольчики лилового сна.
Глядя на Анфису, на ее руки и чуть приподнятые плечи, Коля подумал, что, конечно, Анфиса права, когда бредит
театром. Очевидно, театр ее призвание: столько легкости и простоты было в положении ее тела, в ее движениях.
Работа увлекала Колю. Разветвления оврагов были сложны, запутанны. Это была обширная и причудливая страна
обвалов, глубоких балок, рытвин, водороев, пещер, родников, крутых красноватых склонов, кое-где поросших
терновником и редкой травой, но большей частью глинистых и голых. Некоторые овраги тянулись на километры.
Более жестокой картины уничтожения плодородной почвы Коля еще не встречал. Он знал, что площадь оврагов в
этой полосе России настолько велика, что урожай с нее мог бы легко прокормить такую густонаселенную страну, как
Бельгия. Он знал, что половина земель здесь заброшена и негодна для сельского хозяйства из-за оврагов. Сознание,
что склоны этих оврагов скоро будут превращены в террасы, засажены лесом, вишневыми и яблоневыми садами и что
в этом будет часть его труда, наполняло Колю гордостью.
Вскоре они добрались и до того оврага, о котором говорил Смышляев. В нем уже был вскрыт водоносный слой.
Вода сочилась по склонам тонкими струйками. Она стекала на дно и немного подальше, вниз по оврагу, образовала
чистое озерцо.
Они решили спуститься
