Майкла за волосы. Целую его в висок, в щёку, в волосы — каждый раз, когда он возвращается. Шепчу в ухо про сладость, красоту, про то, какой он сейчас. Как он мне нужен — открытый, нежный, не боящийся. И никто не отступает, ни телом, ни страхом, ни словом. Это был не секс, это было соединение, чистое, необратимое. Возбуждение было запредельным — у всех троих. Я не раздумываю, просто оседаю на Майкла, медленно, впуская и больше мы не существуем отдельно.
Они про это не говорили. Просто случилось: не было фраз, переглядок, неловких пауз. Но— в какой-то момент — Лео отблагодарил Майкла тем же, с тем же уважением, с той же тихой решимостью, с той же телесной правдой. Я смотрела, не вмешиваясь и была на десятом небе от того, как легко и чисто это происходило — без инструкции, без договорённостей, без игры в «ой, я не такой». Упала граница возможного, но не вкуса. Никто не жеманничал, не корчил показной страсти, не крутил жопой, как в дешёвом видео, не превращал близость в карнавал. Мы все трое — были одинаково женственными. Не в жестах, не в ролях, не в позах, а в открытости, в уязвимости и мягкости.
Они открывали в себе доселе не узнанное. Без страха, маски, без нужды что-то кому-то доказывать. Их возбуждало их тела, свои, друг друга. То, как кожа отзывается на кожу, как чужое дыхание становится твоим, как можно коснуться — и не отдёрнуть руку, а остаться. Им было странно, но не противно, может неловко, но не стыдно, словно тело знало раньше головы, что это возможно. Что это не слом, не потеря мужественности а наоборот — новый способ слышать с собой, со мной, с друг другом.
Я смотрела на них — и видела, как в них что-то дышит. Не дикое, не запретное, а живое и настоящее и в ту ночь я не была главной. Не была центром. Я была частью, такой же. Они были не для меня и не друг для друга. Мы были — вместе, целое. И всё.
А потом всё рухнуло. Случайно или нет, кто-то из студентов взломал телефон Майкла и нашёл там… то, что не предназначалось для чужих глаз. Наши ночи, игры, нашу нежность.
Майкл снимал, не тайно. Просто — фиксировал моменты как память, как искусство. Я знала, Лео — тоже и нам это нравилось, но теперь это увидели все. Сначала — в чатах, потом — в разговорах, а отом — в кулуарах университета.
Лео был из протестантской семьи, у него — бизнес, партнёры, лицо. И это лицо вдруг оказалось рядом с чужим ... Он не обвинял, но резко отстранился, навсегда. Майкл… просто уволился. Не попрощался, собрал вещи и уехал куда-то в Швецию, кажется. Написал одно сообщение:
«Прости. Не могу. Но ты была для меня всем.»
А я — перевелась в другой университет, в другой город, с другим климатом откуда и пишу эту историю. Снова осталась одна, без пятниц, рук и смеха. Только с памятью, которую теперь никто уже не взломает.
