– Дурная ты девка, – сплюнула Вадома, – даром, что силищи много! Чего в ней толку, если ты как заяц?
Вадома потеряла всякий интерес к ней и вылила к корням осины весь отвар. Густыми змеями он потёк по земле, впитываясь в её черноту, а Вадома уже звонко и отчётливо звала:
– Обращаюсь лицом на запад, сердцем же на восток. Взываю к умершим, убитым, заблудшим, богов не знающим, взываю, чтобы встали они, и сотворили то, что велят…
Где-то в сознании Бланки промелькнуло, что Безымени становятся как раз те, кто сгинул раньше срока, или же по своей воле, или был насильно умерщвлён, а также тот, кто веры не знал при жизни никакой. Но это было неважно. Голос и отвар Вадомы делали своё дело – со всех сторон шелестел ветер, поднимая тревожный лесной дух, да беспокоя всё живое, и Бланка отступила от осинки, задрожавшей ещё сильнее. По стволу осинки струилась чернота, проступала, словно трещина, разлом какой.
А в следующий миг перед Вадомой возникла высокая уродливая тень – без фигуры, лица, рта. Просто тень, словно валун какой.
Бланка зажала рот руками. Видеть Безыменя было жутко. Он закрывал собой весь дневной свет, и весь ветер, весь воздух собой отравлял.
– Иди и возьми жизнь княжеской дочери, – Вадома бросила вниз, к Безыменю, локон волос. Локон был светлым, золотистым, и не знала его обладательница, что отмечена уже смертью.
Безымень исчез также быстро как появился. И всё вернулось: солнце, воздух, ветер… одно не вернулось: уверенность в сердце Бланки.
– Отдрожала? – рассмеялась Вадома, – ну всё, пошли отсюда. В следующий раз сама попробуешь. Только голос потренируй, а то он не услышит, а только разозлится, ещё тобою станет!
Вадома возвращалась в хорошем настроении: дело будет скоро сделано, ей доплатят вторую половину золотом, а Бланка показала себя как слабая, теперь будет знать своё место ещё долго, не полезет со своей силой и быстрой учёбой!
Бланка же только плелась следом. Что-то в ней изменилось, ожесточилось и смутно искало побега.
***
В следующие дни Бланка была погружена в свои тяжёлые думы. Родика и Млада, знавшие, что Вадома брала её к лесу, чтоб вызвать самого могучего духа, окружили её вопросами и требовали подробностей. Бланка не отвечала. Она не могла передать всего, что испытала, всё то отвращение к своей жизни, к роду занятий, потому что понимала – не поймут.
Млада была сиротой – Вадома подобрала её, спасла от верной гибели и стала обучать. Родика и Бланка были из разных земельных уделов, но беда была у них одна – голод. Их матери, не желая видеть гибель дочерей, отдали Вадоме, чтобы та хоть прокормила их, и дала жизнь – пусть обособленную, пусть презираемо-любопытствующую, но всё же жизнь.
Возвращения к родным можно было и не ждать. Родика не помнила названия своей деревни, а у Бланки уже никого не осталось из первой линии крови. Во второй были родичи, но она понимала, что ведьме в семье они не обрадуются.
У Вадомы же было сытно и хорошо, дом звенел чистотой и постоянством, а золотые монеты, которые она получала за свои умения, позволяли есть, не считаясь с ценой. И всё это прежде казалось Бланке привычным, желанным, единственно верным. Она помогала Вадоме, вроде бы понимая умом, что делает, но стоило ей увидеть настоящую тьму, воплощённую в Безымени, как всякая уверенность ушла, уступив место какому-то сердечному тяжёлому метанию.
Вадома, впрочем, была довольна молчанием Бланки и видела в этом знак смирения удачливой ученицы, которая уже в скором времени могла сменить её саму, и стать сильнее. Вадома слабела, а Бланка пока нет. но Вадома слабеть не хотела… знала, что должна, но, видя рядом молодую силу, была зла на эту силу. Смутно вспоминались и самой Вадоме те, кто учил её, и она гадала: а мучились ли они, видя, что она растёт и поглощает силу, когда они слабеют?
Но ответа не было. Зато было смирение Бланки и молчаливость, которая не оттаяла даже к тому дню, когда им передали кошель с монетами за княжескую дочку. Бланка всё думала, какой та была и в чём провинилась, раз её так смели?
– Замуж собиралась, да муж её выше по рангу был, – объяснила Вадома, которой ослабление Бланки дало какой-то внутреннее пробуждение сил, позволившее угадать её мысли, – золотой венец её ждал потолще, да потяжелее. А это, знаешь, кому угодно желудок скрутит!
– А когда мы сможем Безыменя увидеть? – спросила Родика. Она была порасчётливее и Млады, и Бланки, и увидела в Безымени большую прибавку.
– Когда научитесь, – ответила Вадома, – когда силу подкопите, да ещё кой-чего. Вон, Бланка скажет вам, что сила – это ещё не всё, а?
Бланка молчала. Вадома усмехалась. Она когда-то тоже была такой. Но очерстветь – это быстро, если знаешь, что скоро срок твой придёт, и не успеешь ты прожить жизнь, какую живут обычные люди, не знающие ни силы, ни того, чем владели заклинатели.
– Скорее бы! – Млада не желала отставать от Родики, – это же столько золота!
– Часто его звать нельзя, – поучала Вадома, смеясь, – от частого призыва у него рассудок мутнеет.
Бланка в разговорах не участвовала и вскоре Вадома сменила злорадство на сострадание, пришла к ней, приобняла за плечи:
– Понимаю, девочка, всё понимаю. И я такой же была. Не верила, что так должно быть на свете, а если даровано, да платим мы своими годами, то почему бы и не быть-то? её бы всё равно убили. Не Безымень, так яд. Не яд, так кинжал. Убийц-то и среди люда много. Мы лишь так – капли воды на песке.
– Знали ли это заклинатели? Свои силы, свои дары? Знали ли, когда учили первых? – спросила Бланка. Она не знала куда податься, но всё в её существе восставало теперь против той жизни, какая ей была намечена. В словах Вадомы было зерно правды – не они, так другие. Но всё же Бланка смириться не могла. Не её руками, нет. Пусть другими!
– Не думаешь же ты, что они от хорошей жизни в наши края пришли? – спросила Вадома, – тоже, небось, у себя наворотили. А про руки свои не бойся, ничего, отмоешь. Твоим родителям половины кошеля, что я за княжескую дочку получила, хватило бы, чтобы всех твоих и братьев, и сестёр прокормить, и с тобой не расставаться. Но не было у них этой половины. Так судьба распорядилась. А у тебя выбор будет. сила у тебя есть, зачерствей немного, и всё – легче будет. Живи как знаешь. Хочешь – монеты раздавай, правда, возьмёт ли кто? Не любят нас в народе-то! не любят, хотя и идут.
Вадома поднялась, что сказать могла, она уже сказала, а убеждать кого-то не по нраву ей было. Каждый своё решение принимает. Только об одном напомнила:
– Ты уже у меня в обучении, знания переняла, значит, если бежать сейчас будешь, от меня ли, от работы – от себя не убежишь. Сила тебя также перемелет как меня, только я многое сделала, а ты если просто помрёшь – то точно дурная.
– Не побегу, – твёрдо ответила Бланка, и этот ответ, кажется, понравился Вадоме.
– Черствей, девочка, – напутствовала она.
Бланка и послушала. Прежде всего взяла свои мысли под контроль. Ледяной стеной их огородила. Сама стала улыбаться, говорить, помогать Вадоме, чтобы той в голову не пришло проверить чего Бланка затевает. Вадома была довольна, Млада и Родика тоже выслушали рассказ о Безымени от Бланки с удовольствием. Она рассказала о своих ощущениях, вызвав в них интерес и жуткое любопытство.
О мыслях, о неправильности жизни и поступков, о том, что не могли заклинатели, пришедшие издалека, учить в её краях злу, она не говорила. О том, что намерена сделать, тоже.
Сложнее всего было приготовить отвар тайком. Причём, не от Вадомы, а от Родики и Млады. Две девушки были любопытны по возрасту и торопились познать всё, что можно было перехватить в познании, да и отставать от Бланки не желали.
Но Бланка сварила отвар. Увернулась от расспросов, наплела сама не зная что, но получилось. И снесла отвар в лес, к осинке, которая уже наполовину почернела с прошлого раза. У дерева Бланка ещё поколебалась немного, но отступать было уже нельзя.
Была лунная ночь – самая удобная для того, чтобы свершить любое задуманное действо. Главное было лишь в том, чтобы не шуметь. Но Бланка всегда была тиха, походила движениями на тень, и в эту ночь это ей помогло.
Сначала она отстригла локон у Млады – та всегда спала крепко и беспробудно. Потом локон у Родики – та плохо спала к рассвету, но в лунной ночи был ещё запас времени. В конце – у Вадомы. Тут было страшнее всего, Вадому тревожило уходящее собственное время и она могла ночь провести без сна, но в этот раз повезло. Слабея за день, Вадома спала в эту ночь.
Дальше был лес, и знакомая тропа к мёртвой его части, которая в ночи, при лунном свете, казалась ещё более жуткой.
Зато в ночи не было видно уродливой черноты осинки. Дрожащими руками в три захода Бланка вылила отвар к кореньям, и, стараясь обрести в голосе силу, призвала:
– Обращаюсь лицом на запад, сердцем же на восток. Взываю к умершим, убитым, заблудшим, богов не знающим, взываю, чтобы встали они, и сотворили то, что велят…
[justify] У явившейся тени, послушной
