внимательно, по-человечески — и поднял на неё лапу. Спокойно, без прыжка, как печать. Пискнул — коротко, серьёзно.
Публика взорвалась смехом: собачка на артистку подняла ногу — невиданное «уголок природы». Светка отпрянула, Степаныч выругался сквозь зубы, оркестр хмыкнул не по нотам. А у меня в этот момент внутри совпало всё: барабан и сердце, отцовский голос и купол, дождь детства и пыль арены.
Впервые за меня заступились не кнутом, не сахарком, не распоряжением режиссёра, а сердцем. Впервые кто-то встал между мной и тем, что меня унижает, — не ради номера, а ради меня. И это «тяф» перекрыл всю ярмарку звуков: я стояла, огромная, и чувствовала себя маленькой девочкой, которой снова говорят правду — только теперь не «не ходи в цирк», а «я рядом».
С тех пор мне легче держать ритм, как Моська поднял лапу и пискнул — за меня, — в этом цирке я не одна. И всё, что здесь кажется фальшью, снова получает шанс стать музыкой.
Иногда мне говорят, что я смешная: влюбилась, слониха. Пусть. Любовь всегда чуть смешна для тех, кто смотрит со стороны и считает шаги. Для меня она — как оркестровый аккорд, который собирает разрозненные инструменты в музыку.
И если спросить, ради чего я стою утро за утром, вечер за вечером, в этих опилках и огнях, под кнутом и прожекторами, — я отвечу честно: ради того краткого «тяф», в котором помещается мой дом.
Я поднимаю ногу — сахарок не обязателен.
Я слушаю оркестр — и музыка тянется к куполу.
Я жду Моську — и знаю, что он придёт.
Моя жизнь — это цирк. А ваш цирк — жизнь?
