Псалом серый.
Тишину, оставленную золотым сиянием старика, нарушила не поступь, а само присутствие. Он появился из-за скал неслышно, словно тень, прибитая ветром. Юноша, лет двадцати, в потёртой серой куртке, с сумкой через плечо, скрывавшей потертый от времени ноутбук, где он тщетно искал ответы. Его лицо было бледным холстом, на котором ум нарисовал сети сомнений и усталости от бесконечных поисков.Он не подошёл к чаше сразу. Он замер в нескольких шагах, наблюдая. Его взгляд, острый и голодный, скользил по лентам на Древе, по глади источника, по камням, выщербленным временем и ступнями просителей. Он искал не чудо — он искал логику. Закономерность. Причину и следствие.
Медленно, почти нерешительно, он приблизился к Древу просьб. Его пальцы, длинные и бледные, не повязали ленту. Они коснулись шершавой коры, скользнули по цветным тряпицам, ощупывая их, как слепой, пытающийся прочесть шрифт Брайля на непонятном языке. Он вглядывался в лица тех, кто оставил здесь свои чаянья, словно пытаясь угадать, сбылись ли они.
Потом он опустился на корточки у источника. Не черпал воду, не пил. Он уставился на её бегущую, неостановимую гладь, пытаясь поймать в хаотичном движении воды узор, знак, послание. Его ритуал был ритуалом чтения — там, где другие чувствовали, он пытался анализировать.
«Есть ли Ты вообще, Твой замысел? — мысль замерла в нём, холодная и отточенная, как лезвие. — Или жизнь просто цепь случайных событий, которые мы, слабые, пытаемся натянуть на каркас смысла, чтобы не сойти с ума? Все эти ленты... это ведь просто крик в пустоту, да?»
Внутри него бушевала тихая, интеллектуальная буря. Он жаждал доказательств. Эмпирических данных. Феномена, который нельзя объяснить иначе как чудом.
«Если он есть... если Ты есть... — мысль его стала почти мольбой, но мольбой скептика, — подай знак. Какой-нибудь. Любой. Я жду. Просто дай понять, что это не просто скала и вода. Что здесь есть кто-то, кто слышит».
Он замер, вглядываясь в воду до головокружения, вслушиваясь в тишину до звона в ушах. Но источник журчал по-прежнему. Ленты шелестели на ветру. Мир оставался самим собой — прекрасным. Равнодушным. Молчаливым.
И тогда в нём, в самой глубине разума, родилась фраза. Не молитва, но вызов. Словно последний эксперимент, поставленный на себе самом. Горький, отчаянный вопрос:
«Да будет воля Твоя?..»
Он не произнёс её вслух. Она прозвучала в его сознании, обернувшись множеством мучительных вопросительных знаков.
Ответ не пришёл. Молнии не разрезали небеса. Вода не изменила течение. А земля не родила жизнь. Спустя долгую минуту он медленно, с ощущением тяжёлой пустоты внутри, поднялся и, не оглядываясь, побрёл прочь, унося в себе незавершённую молитву — безответный вопрос, повисший в воздухе у «Каменной Слезы».
Псалом белый.
След на камнях, оставленный смятением юноши, ещё не остыл, когда к источнику подошла Она. Её движения были лишены энергии — ни порывистости Просительницы, ни лёгкости Благодарного старика, ни нервной напряжённости Сомневающегося. Они были медленными, будто требовали невероятного усилия. Женщина, чей возраст невозможно было определить, потому что огромное горе, случившееся с ней несколько лет назад, стёрло с её лица всё лишнее, оставив лишь суть — боль и тишину.Её руки были пусты. Ни ленты, ни свечи, ни фотографии. Они повидали и держали слишком много, чтобы теперь что-то просить.
Она опустилась на колени перед каменной чашей не как молящаяся, а как очень уставший человек, позволивший себе, наконец, присесть. Её взгляд устремился на воду, но Она не видела в ней ни знаков, ни отражения. Она смотрела сквозь неё — в ту пустоту, что осталась внутри после того, как из её жизни ушли двое.
Медленно опустив ладони в прохладную воду Она замерла. Не для очищения, не для получения чего-либо. Её горячая кожа, казалось, искала в воде не утешения, а контакта хоть с чем-то реальным. С чем-то, что помогло бы удержаться здесь, на грани, от падения в небытие.
Её молитва не была потоком. Это были отдельные, обрубленные фразы, рвущиеся из той самой дыры в груди.
«Я не прошу вернуть. Я знаю, что нельзя...»
Пауза. Долгая, ледяная.
«Я не прошу объяснить. Я знаю, что не пойму...»
Вода медленно омывала её неподвижные пальцы. Она дышала ровно, но каждое дыхание давалось ценой немыслимого усилия воли.
«Я прошу... дай мне сил. Просто дышать. Просыпаться. Просто делать следующий шаг... с этой дырой. С этой тишиной в доме...»
Её боль была слишком велика для просьб о счастье. Она просила о выживании. О фундаменте, на котором уже ничего нельзя построить, но на котором ещё можно стоять и не рухнуть.
И тогда, в самой глубине этого ледяного отчаяния, родилась не мысль, а акт высшего мужества. Фраза, лишённая всякой надежды на лучшее, но полная абсолютного, безоговорочного доверия.
«Да будет воля Твоя».
Для неё это не была покорность судьбе. Это была капитуляция перед высшим замыслом, смысл которого ей не суждено постичь.
Она не плакала. Слёзы давно закончились. Она просто сидела, вкладывая в молчаливый контакт с водой всю свою немую агонию и немыслимую стойкость.
Наконец, она медленно вынула руки. Капли скатились с её пальцев, унося в источник не просьбу, а частицу её горя, растворённую в безмерном доверии.
Поднявшись Она ушла. Так же бесшумно, как появилась, оставив после себя не всплеск энергии, а бездонную, кристально чистую тишину принятия.
Псалом зеленый.
Тишину, оставленную смиренной, нарушил негромкий щелчок. Затем ещё один. Свет вспыхнул и погас, выхватывая из полумрака под скалой причудливую текстуру мха на камне у самой воды.К источнику подошёл он — Турист. Лет тридцати, в одежде цвета хаки, с дорогой фотокамерой на шее и полупустым рюкзаком на плечах. Его взгляд был не молящимся и не страдающим, а изучающим, заинтересованным, слегка отстранённым. Он не нёс с собой боли, у него не было просьб — только любопытство и бутылка минеральной воды.
Он начал с самого главного — с кадра. Присел на корточки, навёл объектив на воду, льющуюся в каменную чашу, поймал в видоискателе игру света и тени. Щелчок. Он сфотографировал Древо просьб, но не как святыню, а как интересный этнографический объект — сплетение цветных лент на фоне старых ветвей. Щелчок.
Его ритуал был ритуалом документалиста. Он пришёл не участвовать, а наблюдать и фиксировать.
«Какая мощная атмосфера, — пронеслось у него в голове, пока он менял ракурс. — Чувствуется, что люди веками заряжали это место своей энергией. Наполняли его... чем? Надеждой? Отчаянием? Интересный психологический феномен».
Он открутил крышку с бутылки и сделал глоток. Взгляд его упал на источник. Любопытство, чистое и незамутнённое, взяло верх. Поставив свою бутылку на камень, он зачерпнул ладонями воду из источника и поднёс ко рту. Выпил. Задумался, сравнивая вкус.
«Мягче, чем моя. Меньше минералов. Интересно, как возник этот источник? Водоносный пласт в известняке? Или трещина, уходящая глубоко в скалу?»
Он обвёл взглядом уступ, скалы, следы людей. Он видел их не как души в процессе метафизического общения, а как часть пейзажа, как объекты для съёмки и изучения. Не пытаясь их прочувствовать, а силясь понять мотивацию.
И если бы он и подумал ту самую фразу, она звучала бы в его сознании совершенно иначе. Безличной констатацией, философским заключением, лишённым личного обращения:
«Да будет воля Твоя».
Но в его прочтении «Твоя» относилось бы не к Богу, а к Природе, Случаю, Вселенной, великому и равнодушному механизму мироздания. Это было бы не смирение, не вызов, не доверие, а констатация факта: мир устроен так, как устроен, и его законы неумолимы. Воля вселенной и так всегда будет своей, вне зависимости от наших просьб.
Сделав последний кадр — тени на скалах, — он окинул «Каменную Слезу» взглядом удовлетворённого исследователя, кивнул про себя и уверенной походкой отправился дальше по тропе, унося с собой не благодать и не боль, а лишь серию удачных фотографий и новые впечатления. Его молитва была молитвой странника, наблюдающего со стороны, не готового оставить здесь частицу себя.
Псалом прозрачный.
Воздух, ещё хранивший следы предыдущих паломников, внезапно замер и очистился, будто его пропустили сквозь сито. Казалось, само время замедлило свой бег.Он появился на уступе бесшумно, как тень от медленно плывущего облака. Старик. Очень худой, почти невесомый. Его кожа была тонкой, почти прозрачной бумагой, сквозь которую проступал причудливый, голубоватый рисунок вен. Каждое движение — шаг, поворот головы — давалось ему с огромным усилием, но в нём не было и тени суеты. Только невероятная, выстраданная медлительность. Одет он был просто, по-домашнему чисто, словно готовился к самому важному, последнему визиту.
Он знал свой диагноз. Всё было позади: лечение, надежды, прощания с родными.