Потом перестала. И тогда сюда въехала соседка. Сначала на пару дней. Потом осталась навсегда. Я не знаю, как иначе. Гости ведь не всегда бывают из людей. Иногда — из нужды. Потому что большая тишина — в ней кто-то должен жить. Иначе она ляжет на тебя сверху. — Она подняла на меня глаза. В них не было просьбы, не было жалобы. Только усталость — как после сильного дождя, когда вся одежда тяжёлая, а всё равно надо идти.
Я протянула к ней руку, дотронулась до запястья. Только этого и было нужно.
К ночи мы поставили на стол три кружки. В третью налили только горячую воду — так иногда наливают ребёнку — «как у взрослых», но без заварки. Наташа сказала: — Валентина не любит крепкий. — И улыбнулась — без трагедии, без защиты.
Перед отъездом Наташа стояла с пакетом яблок. За спиной у неё была печь — тёплая спина старого друга. На столе — записка: «Заходила, чай на плите. — Валентина». Я взяла листок, пальцы сразу узнали шершавую бумагу из Наташиного ящика. Положила листок обратно.
— Спасибо, — сказала я Наташе. — За отдых. За чай. За тебя.
— И за соседку, — поправила она, улыбаясь краешком губ. И, уже совсем тихо: — Не говори никому, ладно? Пускай у меня будет эта тайна.
— Пускай, — сказала я.
Мы обнялись — неловко, но крепко. Для собственного спокойствия я оставила у печки третью кружку — пустую, но тщательно вымытую. Это было не подыгрывание, а признание: из одиночества можно кого-то сделать — чтобы выдержать. И если в этой тишине появился кто-то, ему можно налить воду.
В городе меня подхватил шум — как ветер в метро. Я шла в нём и перекладывала всё увиденное внутрь себя, аккуратно, по шву. К вечеру, добравшись домой, перед сном я поставила на стол две кружки. Когда выключила свет, в коридоре тихо щёлкнула щеколда. Я улыбнулась: “Ну что ж. Теперь и я не одна. Чайку?”
