самых Ясс более не разбивать! Вперед, други мои!!!
Страшен был смысл государевой воли, но Екатерина, измученная и обескровленная, как и вся армия, невольно залюбовалась мощью и величием Петра. Нечто, подобное крылатой богине победы, почитавшейся некогда стародавними греками, вдруг поднялось в душе ее, наполняя утомленные члены обманным чувством силы... Она поднялась со своего жесткого одра и, подойдя к державному супругу, преданно положила на его твердое плечо свою маленькую ручку.
Однако в кучке военачальников не произошло ровно никаких перемен. Все так же переступал, разминая подагрические ноги, Шереметев. Все так же меланхолично жевал травинку Репнин. Вейде держался сухо и прямо, но как-то безжизненно. А дородный подканцлер Шафиров подчеркнуто усердно изучал карту, будто главным в его жизни в эту минуту была тонкая синяя лента, означавшая реку Прут.
Петр обвел соратников горящими глазами, и Екатерина почувствовала, как в недрах его груди, словно в огнедышащем вулкане, закипает лавина всесокрушающей ярости.
- Сие воля моя, господа совет! - повторил царь внешне спокойно, но его щека вдруг нервически задергалась: верный признак приближения бури. Екатерине вдруг стало до тошноты страшно. Ранее она умела обуздывать приступы царского гнева, своими нежными руками и умиротворяющими словами гасить это разрушительный пожар. Ныне у нее было слишком мало сил. И кого погребет под собой раскаленная, слепая лава ярости Петра Алексеевича ведал, наверное, один Господь - единый, кто имел над всеми этими людьми вокруг волю большую государевой... А, может, вовсе и не большую? - отвратительной ледяной змейкой скользнула мысль. Екатерине захотелось закрыть лицо руками, убежать, броситься на траву, чтобы не видеть неизбежного...
- Великий государь, на Москве ты волен над нами в жизни и в смерти, - вдруг спокойно заговорил старик Шереметев, и почудилось, будто на пути испепеляющей лавины встала каменная стена. - Однако в сем диком поле над всеми нами - лишь воля Божья и покров Пресвятой Богородицы.
- И святое Провидение! - глубокомысленно, он не совсем уместно заметил лютеранин Вейде.
А Репнин, потемнев лицом, вдруг решительно шагнул вперед и молвил без обиняков:
- Как совет решит, так и будет, великий государь! Внемли воле мужей в совете!!
Шафиров продолжал водить по карте толстым пальцем, уснащенным крупным бриллиантом, однако было очевидно, что он не имеет ничего против этих крамольных слов. Петр оглядел угрюмые лица своих сподвижников скорее с изумлением, чем с гневом.
- Так говорите же, господа совет! - с оттенком жестокой иронии в голосе произнес он.
- Ретираду надобно трубить со светом! - сказал за всех Шереметев. Он склонился над картой, потеснив Шафирова, и указал туда черным концом своей палки:
- Сие, Петр Алексеич, малая речка Реут, мы ее давеча перешли. В русле своем она в летнюю пору измельчала совсем, даже кони не напились, да и ты все вперед гнал... Верные же людишки из местных сказывают, что в истоке она куда полноводнее. Вот он, исток! Туда надобно немедля завернуть войска наши. За день дойдем, люди к воде как на крыльях полетят. Там, подле воды, встанем лагерем и окопаем его крепкими шанцами. Немедля за твердой охраной драгун станем слать обозы на Могилев-Подольский, к ляхам, дабы в фортеции сей утвердить великие магазины провизии, фуражу и прочего воинского припаса... Оттуда учиним обсервацию за неприятелем. Однако ж я и так полагать могу, что визирь с войском турецким за Прут не пойдут, в Молдавии останутся, хан же только для обозов страшен, а на лагерь набегать не дерзнет.
- К Кантемиру же надобно отписать, чтоб стоял в Яссах крепко, - вступил Шафиров. - Войска у него регулярного немного, но поселяне молдавские встали под его знамена. В поле от них толку мало, а за стенами, даст Бог, оборонятся! Окажется визирь меж двух огней - меж Яссами и нашим войском, хочет - не хочет, а силы свои разделит. Завязнет, время терять станет. Там, видя конфузию его, и валашский господарь Константин Брынковяну, по нашему разумению, подняться должен...
Царь, до сих пор внимавший своим советникам в отрешенном молчании, вдруг яростно сверкнул на дипломата огненными очами:
- Что ж он до сих пор не поднялся? Ты, Петр Павлыч, соловьем мне заливался, что валашские да молдавские христиане, да сербы с болгарами, да черногорцы только и ждут, чтоб засверкали на Днестре русские штыки - тотчас выступят нам на помощь... Так ли говорил?!
Шафиров бесстрашно выдержал тяжелый взгляд царя.
- И ныне так скажу, - спокойно ответил он. - Димитрий Кантемир верен тебе и доказал сие делом. Брынковяну же всегда был премного хитр, робок сердцем, стало быть - союзник он нам в победе, но не в испытаниях! От верных болгар мы ныне многие и полезные сведения о неприятеле имеем. Но подниматься с оружием, пока не зареют наши знамена на Дунае, болгары не станут: больно близко там до Царьграда турецкого, враз агаряне их в крови потопят... К черногорцам и герцеговинцам посланы тайно верные офицеры одного с ними племени - полковник Михайло Милорадович да капитан Иван Лукачевич, дабы их старшин на восстание воодушевлять... Но восстанут ли, нет ли, народы сии - нам с того невеликая корысть: больно далек их край от степей этих. Не для военного резона обещал я им союз и защиту, государь Петр Алексеевич, а для того, дабы ведали они и дети их: не забыты Россией ее братья по православной вере, по языку славянскому! Дабы дети их детей через сто, через двести лет сказали: "Когда мы были слабы, Россия была с нами! Ныне же мы сильны - и с Россией!"
- Красно поешь да далеко глядишь, господин вице-канцлер! - раздраженно оборвал его Петр. - А по делу что скажешь?
- По делу... - Шафиров на мгновение задумался, потирая пухлой рукой в пестнях высокий лоб. - Скажу без утайки, Ваше Величество! Отстановить поход надобно, верно господа совет говорят. Нам о неприятеле ведомо мало, лишь то, что силен он безмерно. Ему же ведома слабость наша! Сегодня по вечерней зорьке прибежал к аванпостам нашим казак полтавский, засыл мой из стана Карлушки Шведского, из Бендер. Отменно скверную весть принес. Два неких храбрых офицера шведских, кои из плена нашего сбежали, следили за войском нашим в Польше, перечли его точно и даже то узнали, что нужда у нас великая в припасе разном, наипаче в воде. Сии шведские офицеры скорым походом обогнали нас и явились с докладом в Бендеры, где король Карушка им внимал и наградил их щедро. После же, не замедляя, послал их с доверенным ляхом своим Понятовским в ставку великому визирю Мехмед-паше, дабы рапорт свой тому представили... Сказывал также засыл мой, что два шведа этих поклялись Карлушке Ваше царское Величество убить смертью!..
Петр высокомерно усмехнулся:
- От страха двух беглых шведов велишь мне поход великий остановить, Петр Павлович? На Полтавском поле по мне все войско шведское палило, а мне и то страшно не было!
Шафиров поклонился низко, насколько позволило ему объемистое брюшко, отступил в тень и развел руками: де мол, я сделал все, что мог, и исчерпал свои доводы. Но тут внезапно взорвался, как шестифунтовая граната, генерал Аникита Репнин.
- Не за персону свою страшись, Петр Алексеич! За войско наше, за дело наше страшись!! - выкрикнул он, наступая на Петра, словно драчливый мальчишка. Быть может, в дни своего отрочества, воспитываясь вместе с великим государем в селе Преображенском, он именно так ходил на Петра во время их шутейных кулачных потасовок. Только теперь угроза в его словах звучала теперь далеко не шутейная:
- Командуй ретираду на Реут, государь, иначе войско потеряешь, славу потеряешь, жизнь потеряешь!
Петр выдержал натиск Репнина и окатил его с ног до головы страшным взглядом, в котором мешались лед и огонь.
- Смири злобу, Аникитка, не то князь-папа Ромодановский на дыбе тебя смирять станет! - процедил он сквозь зубы. - Не тебе, псу, о деле моем судить! Не разум в тебе говорит, обида твоя говорит непомерная и неумная! Ведомо, что не простил ты мне, как за ретираду и конфузию твою под Головчиным я тебя в солдаты разжаловал и чинов лишил! Тому три года как ты крамолу на меня таишь, Аникитка, крамола сия глаза тебе застит!
- Конфузию свою я в баталии под Лесной искупил, с фузеей в руке, как солдат во фрунте! - рявкнул Репнин, и десница его дерзновенно легла на эфес шпаги. - Ты сам мне чины и награды вернул, считаться нечем! Тебе, а не мне, застит глаза злоба, Петр Алексеич! Карла Шведского ты добить хочешь, и нет для тебя цены, кою не дал бы за это! Войска восемьдесят тысяч на смерть отведешь...
- Молчи!! - Петр простер вперед руку, и в этом жесте было столько власти и мощи, что бурный порыв Репнина осекся, спал, как сдувшийся мех, из которого вытекло бродящее вино. Махнув рукой, генерал повернулся и отошел прочь. Петр обвел собравшихся грозными очами.
- Не ждал от вас, товарищи дел и свершений моих, разговоров о ретираде! - сказал он, не скрывая боли. - Мыслил: сие поносное слово не ведомо моей армии после Полтавской виктории! Стыдитесь, господа совет!.. Слушайте же, мои старые соратники, что скажут соратники мои новые!
Петр сделал призывный жест, обращаясь к кучке безмолвно стоявших поодаль иноземных, в основном немецких офицеров, которым он вверил командование дивизиями перед этим походом. Те заметно оживились, последовали политичные поклоны с шарканьем скрипучими ботфортами, лязганьем шпор и шпаг и покачиваниями пыльных локонов париков. Вперед выступил генерал фон Эберштедт, статный, краснолицый, не растративший в трудном походе незыблемой уверенности в себе.
- Ваше Величество, - начал он хорошо поставленным звучным голосом. - Мы, германские генералы, весьма изумлены варварскими порядками в армии Вашего Величества. Когда мы следовали на совет от наших экипажей, ни один из солдат и субалтернов не подумал встать с земли и отдать нам предписанную воинской иерархией салютацию! Пришлось пинать грубое мужичье ногами, но в ответ прозвучали лишь отвратительная брань и угрозы насилием. Далее, Ваше Величество. Наши генеральские чины обязывают нас для поддержания уважения к нам в рядах войска питаться за отдельным генеральским столом. Стол следует сервировать не иначе, чем серебром, и чтобы за ним прислуживали каждому по пяти денщиков и повар. За обедом генеральскому рангу положено иметь не менее трех перемен блюд, не считая холодных закусок, десерта и вин. В войске же Вашего Величества нам на походе отпускают лишь скверную солонину и сухари, скудный порцион воды и водки. Если бы не наши собственные запасы в багаже, то мы принуждены бы были терпеть нужду! Если Вашему Величеству угодно делить скудную трапезу со своими солдатами, на то ваша монаршая воля, но мы, германские генералы, требуем уважения к нашим чинам и заслугам...
Петр сверкнул глазами так, что напыщенный немец сразу понял: уместнее будет замолчать и раскланяться. Он был весьма не глуп, и знал, что с бешеным владыкой этой
