обозначает? - удивился Шафиров. - И что предмет это в науке астрономии используется? Равно как и в географии...
- Никто сего на Москве не знал, вице-канцлер! - зло сказал Петр. - Пришлось за сведущими людьми в Немецкую слободу посылать! Там и растолковали мне, что с помощью инструмента сего можно расстояние земное, географическую широту и долготу всякой точки измерять... Да что там астролябия! Время на Руси исчисляли не от Рождества Христова, а от сотворения мира, а на часах - семнадцать делений было! - гневно закончил свой рассказ царь.
- Почему же семнадцать? - удивилась Екатерина. - Двенадцать!
- У нас на Руси время никогда не считали... - с тяжелым вздохом сказал Петр. - А зачем? Вон его сколько! Сколько часов в дне и сколько в ночи - никто толком не знал.
- Но как же это, государь? - переспросил удивленный пастор.
- А так, господин наставник, - зло ответил Петр, - часы в дне считали, наблюдая за солнцем. Когда солнце раньше садилось - зимой, скажем - в дне меньше часов было. А когда позже - летом, стало быть - и часов больше становилось! А сколько часов в сутках - кому какое дело!
- Отроки, сколько часов в сутках? - обратился к мальчикам обескураженный пастор.
Отроки молчали. Наконец, один, самый бойкий, крикнул: "Господин учитель сказывал, да я запамятовал!". "Запамятовали мы!", - эхом откликнулись другие.
- Что? Что сказали?! - рявкнул царь.
- Двадцать четыре, олухи! - просветил их Шафиров.
- Государь, - обратилась к Петру Екатерина. - Это всего лишь дети... И ежели они пока мало знают - не беда! Они здесь для того, чтобы узнавать, верно, Ваше Величество?
- Верно, Катя! - согласился Петр, на которого голос его подруги и "лекарки" часто действовал, как глоток воды в душный день. Становилось легче, и гнев куда-то уходил. - Но пусть стараются, как должно! Как я для России стараюсь!
Петр действительно старался для России, растрачивал силы и здоровье, не глядя, походя, - как свои, так и чужие. Это желание переделать матушку-Русь, отучить ее от крепкого, рыхлого сна, заставить бодрствовать и трудиться, было, без спору, похвально. Даже строгий судья Петра - пастор Глюк - признавал за царем и добродетели, и заслуги. Однако средства, которыми царь достигал своей цели (конечно, великой!), отвращали от Петра многие сердца. И сердце Марты-Екатерины не всегда билось ему в такт. Вот и сейчас: ей было жалко притихших мальчиков, на которых разгневался царь, и захотелось им помочь - просто так, по-матерински.
- Господин пастор, - попросил Шафиров Глюка, - подайте-ка мне циркуль... Я объясню вашим воспитанникам, что его не следует бояться.
- Давай, Шафиров, поговори с этими неучами! - полушутливо-полусердито приказал Петр.
Царь не согласился сесть в предложенное пастором кресло. Он вообще не любил сидеть - почти все время находился в движении - в работе или в пути. Вот и сейчас он мерил шагами класс, предоставив свое кресло Екатерине.
Пастор подал Шафирову циркуль и бумагу.
- Смотрите, отроки, - начал объяснять Шафиров. - Разве это орудие бесовское?
Иные из учеников с ужасом закрестились и вжались глубже в свои скамьи. Но у Шафирова это заставило только ехидно ухмыльнуться. Сам, поротый не раз за излишний ум, он презирал поротых за глупость...
- Сие есть вещь полезная, с ее помощью можно начертить или измерить круг или дугу, измерить расстояние на карте... Вот, смотрите... - продолжал он.
Шафиров ловко нарисовал круг на бумаге и показал его детям. Потом показал, как с помощью циркуля измерить расстояние на карте.
- Сей инструмент, - добавил царь, - полезен в лоции и навигации, а также в деле строительном. С его помощью можно построить корабль... Или фортецию ...
Мальчики слушали с почтением. То, что казалось им бесовской диковиной в руках учителя-иностранца и, к тому же, лютеранского священника, выглядело полезной и приемлемой вещью в руках царя или его советника. Сколько на свете диковин, и все они подвластны великому русскому государю!
- Слушайте государя, дети, - с мягкой, почти материнской улыбкой сказала Екатерина, - и будьте внимательны к наставникам своим...
- А сего предмета они не боятся? - поинтересовался царь, указывая на стоящий в углу огромный глобус.
- Напротив, государь. Мои ученики любят залезать в "чрево земное"... - с улыбкой ответил пастор. - За что часто бывают наказаны!
Екатерина не смогла сдержать смех. Засмеялся и Шафиров, отчего двойной подбородок вице-канцлера преуморительно затрясся. Громогласно расхохотался Петр. Вслед за царем сначала опасливо, а потом и довольно громко засмеялись ученики.
- Верно они считают тебя кудесником, пастор... - со смехом сказал Петр. - Ничего, отроки, у Вилима Брюса в Сухаревой башне еще чуднее...
- Господи помилуй и сохрани! А что там за диковины? - робко спросил один из мальчиков.
- Будете хорошо учиться и слушаться наставников, сами увидите... - пообещал Петр.
- Господин Глюк отведет вас туда... - добавила Екатерина.
- Ой, не надо, ой боюся... Ой, помилуй, великий государь, не вели идти в вертеп колдовской! - навзрыд запричитал длинноволосый бледный отрок с последнего ряда и, вскочив из-за скамьи, по старинному обычаю рухнул царю в ноги.
- Яви Божескую милость, великий государь, отпусти к мамоньке да тятеньке, в вотчину дедовскую... Не впрок мне учение сие бесовское да еретическое... С лица сбледнул да с тела спал... - истошно заверещал он, отирая обильные слезы.
Царь быстро подошел к простертому на полу отроку. Одной рукой сграбастал его за шиворот, поднял на воздух, по-отечески ткнул кулаком в зубы и водрузил обратно за парту.
- Учись, дурья твоя башка! Сие воля моя! - припечатал олуха Петр Алексеевич гневным царевым словом.
Олух послушно замолчал. Угрюмо насупившись и скрестив на груди длинные руки, Петр стоял, погруженный в глубокое раздумье. В страхе молчали ученики. "Для кого стараюсь?" - думал царь.
Вдруг грохнула скамья, и другой отрок, чернявый и быстроглазый, вскочил и вытянулся во фрунт по-воински, притиснув к тощим бедрам сжатые кулаки.
- Великий государь, и меня прикажи ослобонить от учения!
- Что? А тебя-то почему? Вроде боек и смел?! - угрожающе навис над ним Петр.
- Не думай, батюшка, любы мне и науки, и учения, - смело встретил гневный царский взгляд отрок. - Да только не время мне для них! Трое сынов было нас у отца с матушкой... Старшого при Полтаве убило, а средний с кораблем в море сгинул... Возьми меня в свое войско, государь! Все одно сбегу да в драгуны поверстаюсь! Мщения алчу! А как побьем поганого шведа, обратно за парту сию вернусь!
Петр порывисто шагнул к юному мстителю и, сграбастав пятернями за плечи, горячо расцеловал мальчика в обе щеки.
- Вот, молодец, вот - воин! - обрадовался царь. - Гордились бы тобою братья! Однако слушай указ мой! Учись прилежно, и науки постигай. Обещаю, как время придет, впишу тебя в лейб-гвардию свою. Хватит и на твою долю войн да походов, офицер! А шведам мы и сами помстимся, будь покоен.
Мальчик по-военному артикулу чеканно щелкнул каблуками. "Слушаю, великий государь! Более перечить тебе не помыслю! Послужу не хуже братьев!", - сказал он и сел на свое место, сияя от счастья.
- Есть, Катя, души живые, смелые! Вот для кого стараюсь! - радостно воскликнул царь.
- Молодец, отрок... - похвалил юношу Шафиров. - А, может, не в армию, а ко мне пойдешь, на дипломатическую службу? Там, почитай, и хитрее, а порою и опаснее будет...
Мальчик задумался и не нашел, что ответить.
- Пойдем, Шафиров, пора нам... - приказал царь. - Дела не ждут. А отрок сей сам решит, служить ли ему России шпагою или пером!
- Разрешите мне задержаться, государь? - шепнула Екатерина на ухо Петру. - Я хочу поговорить с господином пастором.
Петр молча кивнул. Они с Шафировым двинулись к выходу, а Екатерина осталась в классе.
Пастор вскоре отпустил мальчиков, чтобы поговорить со своей Мартой, ныне ставшей в православном крещении Екатериной, наедине.
- Мне нездоровится, Марта, - сказал он. - Боюсь, скоро ты останешься на этом свете одна. Впрочем... Я оставляю тебя государю Петру Алексеевичу.
- Неужели вам так плохо, отец? - Екатерина коснулась лба пастора прохладной ладонью. - У вас жар?
- Я устал, милая, а это хуже всякого жара... - ответил пастор. - Я тоскую по Мариенбургу, по нашему дому...
- И я... - с горечью сказала Марта-Екатерина. - Я часто вижу прежнюю жизнь во сне.
- У тебя теперь иная судьба, девочка, - мягко заметил Глюк. - Судьба мудрой царицы Эсфири при грозном владыке Артаксерксе. Твой Артаксеркс - Петр. Научись смирять его гнев и внушать ему доброту. У русского государя великие замыслы, он умен, смел и силен, но ему не хватает доброты и милости к своим подданным... Внуши ему эту милость, Марта...
- Смогу ли я? Хватит ли у меня сил? - усомнилась она.
- Я передам тебе все свои силы... Все, что у меня осталось... - торжественно сказал пастор. - Наклони голову, Марта...
- Не надо, отец...
- Слушайся меня, девочка, ты должна меня послушаться... Ради всего святого! Ради Господа нашего Иисуса Христа!
Екатрина смиренно склонила голову, и руки пастора легли ей на виски. Приемная дочь чувствовала, как буквально стекает с этих рук пульсирующая, горячая сила. И с каждой минутой ей становилось все легче и легче дышать и жить.
- Иди, девочка... - сказал наконец пастор. - Теперь ты сможешь нести свой крест!
Марта поцеловала руки, которые только что поделились с ней силой, и вышла.
***
В следующий раз она приехала к пастору, когда он уже не вставал с постели. Рядом с больным отчаянно хлопотала госпожа Христина Глюк, пытавшаяся спасти своего мужа. С важным видом стоял у кровати вызванный из Немецкой слободы врач. Плакали дочери, названные сестры Екатерины, уже повзрослевшие, уже замужние дамы... Сына Эрнста господин Глюк с разрешения Петра Алексеевича отправил учиться в Германию, и его не было у постели умирающего.
Екатрина знала, что убивает пастора не болезнь, а все, что ему довелось пережить: осада Мариенбурга, страшный штурм города, плен, чужбина... Здесь, в Москве, царь нашел для ученейшего господина Глюка занятие по силам, но его бывшая воспитанница понимала, что ее названый отец не смог до конца уйти в дела своей школы. Что-то мучило его и тяготило, что-то камнем лежало на сердце. Изгнание... Тоска... Быть может, разочарование в России? Понимание того, как трудно нести свечу просвещения в этой ненавидящей иностранцев и чуждающейся нового стране?! Быть может...
- Там, дома, в Мариенбурге, - угасающим голосом пробормотал умирающий, - я забыл на столе свою Библию... Ту, что я перевел на ливонское наречие...
- Ты не забыл ее, Иоганн! - напомнила мужу пасторша. - Труд твоей жизни здесь, с нами...
- Нет, Христина, она там, на столе... В
